Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

Мороз убил бы обнаженного безруня за несколько минут, но рунная сила, бурлившая в моих жилах, не давала замерзнуть. Она текла по венам расплавленным золотом, согревая изнутри и наполняя каждую мышцу живительным теплом. После казни Псковского, получив десятую Руну, я стал еще сильнее, быстрее и опаснее. Но от этого было только горше.

Наши мечи скрестились в первый раз, и по двору разнесся звон металла о металл — чистый, звонкий, разрезающий утреннюю тишину как нож масло. Это были не затупленные учебные клинки, а боевые — острые как бритва полосы закаленной стали, способные рассечь человека от макушки до паха одним точным ударом.

Гдовский атаковал первым — совершил быстрый выпад, который я едва успел отбить. Его меч скользнул вдоль моего клинка, высекая россыпь искр, и ушел в сторону. Я тут же контратаковал, целясь в открывшееся плечо, но наставник исчез.

Пространство передо мной схлопнулось, и Гдовский материализовался за моей спиной. Я почувствовал движение воздуха кожей спины и крутанулся на месте, подставляя клинок под меч, который должен был снести мне голову. Раздался звон металла, полетели золотые искры, и мы разошлись на два шага.

Мы кружили по двору в смертельном танце, не уступая друг другу. Наши клинки сталкивались снова и снова, рождая золотых всполохи, звенели и пели свою страшную песню. Со стороны это зрелище, наверное, выглядело завораживающе — две неоновые вспышки то сливались воедино, то разлетались в стороны и рождали вокруг себя каскады огненных искр.

Бой был похож на танец опытных партнеров, которые изучили друг друга до мельчайших деталей. Мы читали намерения друг друга по едва заметным движениям глаз, по напряжению мышц, по перераспределению веса с одной ноги на другую. И каждую секунду кто-то из нас мог погибнуть, потому что в наших руках горели боевые клинки.

Одна ошибка — и не сносить кому-то из нас головы. Эта мысль не пугала — скорее бодрила, заставляла сосредоточиться, отгоняла все посторонние мысли. Здесь и сейчас существовали только два меча, два тела и бесконечное множество способов умереть. Здесь не было места Забаве, Веславе, мертвому семье и пустому княжескому трону. Только сталь, кровь и адреналин.

Гдовский исчез снова — растворился в воздухе, как призрак на рассвете. Игра в пятнашки продолжалась. Я напряг все чувства, пытаясь уловить малейшее возмущение в потоках рунной силы, малейшее дуновение воздуха, которое выдаст позицию соперника, но угадать, где именно появится противник в следующую секунду было сложно.

Удар обрушился сверху — жесткий, быстрый и смертоносный. Я едва успел поставить блок, приняв меч на крестовину гарды. Сила удара была такой, что мои подошвы заскользили по камням. Гдовский навалился сверху, давя всем весом, и его лицо оказалось в паре сантиметров от моего.

— Злишься, — констатировал он, не ослабляя давления. — Это хорошо. Злость дает силу. Но она же и убивает.

Я отбросил его в сторону мощным рывком и тут же атаковал серией быстрых ударов, слева, справа, снизу, сверху. Гдовский уверенно парировал каждый, но отступал — шаг за шагом, пока не уперся спиной в каменную стену.

И тогда он снова исчез. А потом ударил снизу. Гдовский выпрыгнул из-под ног словно призрак из могилы и рубанул меня по ногам. Я подпрыгнул, пропуская клинок под собой, и в прыжке нанес удар сверху. Клинки столкнулись в воздухе, и нас отбросило друг от друга.

Мы приземлились одновременно — я на ноги, он на колено, и снова бросились друг на друга. Снег взметался из-под ног белыми фонтанами, искры летели от столкновения клинков, пар от наших тел смешивался с морозным воздухом.

Точность движений была критически важна. Я двигался на пределе возможностей, выжимая из десяти рун каждую каплю силы, каждое мгновение скорости. Прыжок влево — и меч Гдовского разрезает воздух в сантиметре от моего горла. Прыжок вправо — и мой клинок скользит по его ребрам, рассекая кожу.

Через полчаса наши тела были покрыты тонкой сеткой царапин и порезов. Кровь смешивалась с потом и капала на снег, оставляя алые кляксы на серо-белом полотне двора. Дыхание вырывалось из груди рваными облачками пара. Мышцы горели от напряжения.

Но я не останавливался. Не мог остановиться. Потому что каждое мгновение боя было мгновением свободы от собственных мыслей. Каждый удар меча отгонял образ Забавы. Каждый прыжок в пространстве вычеркивал из памяти предстоящую встречу с Веславой. Каждый порез на теле заглушал боль в душе.

Гдовский это понимал. Он видел меня насквозь — видел мою боль, мою тоску и мою ярость. Годы на Полигоне научили его читать людей как открытые книги, а меня он читал особенно внимательно. И потому не жалел, не щадил и не давал поблажек. Он давал мне то, что мне было нужно — честный бой, в котором можно забыться.

Гдовский исчез в очередной раз, и я приготовился к удару сзади или сбоку. Сжался как пружина, готовый прыгнуть в любом направлении. Но он появился прямо передо мной — в паре сантиметров, нос к носу. Его серые глаза оказались прямо напротив моих, и я прочитал в них торжество. Его клинок касался моего горла, и острая сталь холодила кожу над адамовым яблоком.

— Убит, — вынес вердикт Гдовский.

Я замер, чувствуя легкое покалывание там, где металл соприкасался с кожей. Одно движение — и клинок рассечет мне горло. Одно мгновение — и я захлебнусь собственной кровью. Но это мгновение не наступило, и я почувствовал разочарование.

— Убит, — повторил я хрипло, признавая поражение.

Мы прекратили бой. Гдовский вложил клинок в ножны одним плавным движением, и я последовал его примеру, чувствуя, как напряжение медленно отпускает тело, уступая место усталости. Той особенной, благословенной усталости, которая приходит после хорошего боя.

Ствол поваленного дуба, лежащий у восточной стены двора, давно стал нашей импровизированной скамьей. Мы сели рядом, глядя на все еще пустой двор. Пар от наших разгоряченных тел поднимался к серому небу, смешиваясь с утренней дымкой. Кровь на порезах уже начала застывать, стягивая кожу.

Гдовский вздохнул — тяжело, по-стариковски, хотя стариком не был. Ему было чуть за сорок — возраст расцвета для рунного воина. Но годы на Полигоне старили быстрее, чем обычная жизнь. Каждый потерянный ученик, каждый погребальный костер, каждая неудача оставляли морщины на лице и седину в волосах.

— Злости в тебе хоть отбавляй, — наконец заговорил он, не поворачивая головы. — Силы тоже. А