Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

Я свершил свой обет мести. Мой заклятый враг повержен. Моя семья формально отомщена. Но я не чувствовал ничего. Ни радости победы, ни облегчения, ни торжества справедливости. Только эту проклятую бездонную пустоту внутри и холод осеннего дождя на лице.

За спиной раздались робкие, неуверенные шаги. Я резко обернулся, готовый увидеть своего убийцу.

На балконе стояла Лада. Она робко и неуверенно смотрела мне в глаза, и в ее взгляде читалась целая гамма сложных эмоций — страх, надежда, искреннее раскаяние, и любовь. Все еще любовь. Я видел это так же ясно, как дождевые капли на ее длинных ресницах.

Я едва сдержал истерический смех, рвущийся из груди. Так вот какой подарок мне приготовила моя дражайшая расчетливая женушка. Не драгоценности, не земли, не титулы. Моя бывшая любовь, вернувшаяся из прошлого словно призрак. Словно живое напоминание о том, кем я когда-то был до того, как превратился в бездушного монстра.

— Веслава призвала меня на службу и назначила личным целителем вашей семьи, — тихо сказала Лада, и ее голос заметно дрогнул на последних словах. — Ты меня простишь когда-нибудь, Олег?

Простить. Какое странное, почти бессмысленное слово в этих обстоятельствах. Словно предательство можно стереть, как случайную помарку — ластиком. Словно можно забыть ту острую боль, которую она причинила. Словно можно вернуться в те блаженные времена, когда мы лежали у журчащего ручья в чаще леса, и я был готов умереть за нее не раздумывая.

Прежний я, Олег Изборский, смог бы простить. Но он исчез на Играх Ариев, среди крови, грязи и огня погребальных костров. А тот, кем он стал — десятирунный Апостольный князь Псковский, законный муж Веславы Новгородской, убийца собственного биологического отца — не умел прощать. Разучился.

Лада смотрела на меня с любовью, как когда-то на Играх, у нашего заветного ручья в лесу. Смотрела с робкой надеждой. Смотрела и плакала — слезы смешивались с дождевыми каплями на ее бледных щеках. Смотрела и молила о прощении.

— Прощай, Лада, — сказал я тихо, обошел ее стороной и пошел прочь, не оглядываясь.

Она не окликнула меня вслед. Не побежала следом. Просто стояла на мокром балконе под холодным осенним дождем — маленькая и одинокая фигурка на фоне свинцово-серого неба.

Я шел по пустым гулким коридорам, и мои шаги отдавались эхом под высокими сводами. Мимо портретов князей Псковских — теперь моих официальных предков по крови. Мимо знамен с родовым гербом — теперь моим собственным гербом. Мимо высоких окон, за которыми расстилались земли Псковского Княжества — теперь моего Княжества.

Все это принадлежало мне. И все это было мне совершенно не нужно. По моим щекам текли горячие слезы. Я не пытался их остановить — не было больше сил притворяться.

Я вошел в зал, остановился перед статуей, смахнул капли с лица — дождь или слезы, какая разница, и развернул приказ о назначении меня наставником на Игры Ариев. Князь Новгородский в точности выполнил свою часть нашего тайного соглашения.

Андрей Снегов

Игры Ариев. Книга шестая

Глава 1

Арест

Зимой Полигон выглядел совсем иначе, чем осенью, когда я покинул Игры Ариев. Тогда деревья были раскрашены в золото и багрянец, а воздух пах прелой листвой и дымом погребальных костров. Теперь же все вокруг было сковано ледяным панцирем — припорошенные инеем великаны стояли как немые стражи, протягивая к серому небу свои черные костлявые пальцы.

Над головой разлилась серая хмарь — непроницаемая, тяжелая, давящая на плечи невидимым грузом. Казалось, что небо опустилось ниже, придвинулось к самой земле, словно исполинский пресс, готовый раздавить все живое.

За прошедший месяц я не видел ни единого проблеска солнца — только бесконечную серость, сливающуюся с заснеженной землей в единое монохромное полотно. Горизонт терялся в этой серости, размывался, и создавалось жуткое ощущение, что мир сжался до размеров тринадцатой Крепости наставников, а за ее стенами не осталось ничего, кроме пустоты и холода.

За двадцать семь ночей я истребил не меньше пары дюжин высокоранговых Тварей — и каждый раз надеялся, что следующая окажется сильнее меня. Что когти или клыки очередного чудовища положат конец фарсу, в который превратилась моя жизнь. Но судьба упорно хранила меня, и я возвращался с каждой охоты целым и невредимым, с новыми шрамами на теле, но живым.

Другие наставники смотрели на меня с плохо скрываемым изумлением. Они не понимали, зачем я изматываю себя ночными вылазками, зачем рискую жизнью в одиночных охотах на Тварей. Они не понимали, что каждый такой бой был для меня отдушиной. Единственным способом забыться, единственным лекарством от боли, которая грызла меня изнутри.

Предстоящее завтрашнее свидание с Веславой в подаренном нам Императором поместье недалеко от Полигона пугало меня больше, чем сражение с дюжиной Тварей. Три дня увольнительной — целых три дня наедине с женщиной, которую я не любил, не хотел и не понимал. Три дня притворства, три дня механической близости с красивой фарфоровой куклой, которая смотрела на меня холодными равнодушными глазами и считала секунды до окончания каждого соития.

Утренняя тренировка началась еще до рассвета, когда небо на востоке едва тронула бледная полоса света. Все остальные наставники еще спали — отдыхали после вчерашнего вечера у костра, где делились рассказами о прошлых Играх и пили горячий сбитень с медом.

Я никогда не присоединялся к их посиделкам, предпочитая коротать время в одиночестве, и очередную бессонную ночь провел так же. Стены давили, потолок казался слишком низким, а воздух — слишком густым. Всю ночь я метался по комнате как зверь в клетке, пока наконец не вышел во двор с первыми рассветными лучами — навстречу ледяному ветру и серому рассвету.

Гдовский уже ждал меня. Он всегда ждал меня по утрам — словно чувствовал, что мне нужна тренировка, нужен бой, нужна боль, способная заглушить другую боль. Мой бывший наставник стоял неподвижно, словно высеченный из камня монумент, и только облачка пара при каждом выдохе выдавали в нем живое существо. На суровом обветренном лице застыло привычное насмешливое выражение, знакомое мне еще со времен Игр.

Мы были раздеты по пояс, несмотря на мороз, и от разгоряченных тел шел густой пар, стелющийся над утоптанным снегом белесыми облачками. Это была традиция — сражаться с обнаженным торсом, чтобы чувствовать каждое движение