Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

— А пока резвись с кем тебе вздумается, — добавил Новгородский, и в его голосе мелькнул отзвук привычной иронии. — Главное — ублюдков не плоди!

Он откинулся на спинку кресла и задумчиво посмотрел мне в глаза. Его взгляд был тяжелым, испытующим, словно он взвешивал меня на невидимых весах — соотносил мою ценность и лояльность.

— Псковскому княжеству нужен правитель, — твердо сказал он. — Хватит размахивать мечом в детской песочнице — пора браться за реальные дела.

Детская песочница. Так он назвал Полигон. Место, где я провел последние месяцы, сражаясь за жизнь. Место, где я убивал и едва не был убит. Место, которое превратило меня из наивного мальчишки в того, кем я стал. Для Императора это была всего лишь песочница. Игра для детей. Развлечение для тех, кто еще не дорос до настоящей власти.

— С моей помощью Веслава собрала хорошую команду администраторов, — продолжил Новгородский. — Но поначалу тебе будет сложно справляться с зависимыми князьями, поэтому рядом с тобой будет представитель Совета.

Волховский. Я понял это сразу, еще до того, как он произнес имя. Старый лис станет моей тенью, моим вторым «я». Ментор, телохранитель, соглядатай и помощник в одном лице. Чтобы подкрепить авторитет юного апостольного князя, которого все князья Псковского княжества считают бастардом и выскочкой.

— А если я откажусь? — нагло спросил я, презрев совет Волховского.

Слова вырвались сами собой — дерзкие, вызывающие, неразумные. Я знал, что не следует так говорить с Императором. Знал, что каждое неосторожное слово может стоить мне головы. Но не мог промолчать. Не мог просто сидеть и кивать, соглашаясь со всем, что мне говорят.

Взгляд Новгородского налился сталью. Его глаза — еще мгновение назад усталые и печальные — превратились в два ледяных озера. Давление аура Императора усилилось, и виски пронзила раскаленная спица.

— У тебя есть выбор, — сказал он медленно, чеканя каждое слово.

Имрератор открыл лежащую на краю стола черную папку. Кожа была мягкой, дорогой, с тисненым золотым двуглавым орлом на обложке — символом императорской власти. Из папки князь достал два пергамента, на которых мерцали оттиски княжеской рунной печати и положил оба документа передо мной.

Я смотрел на них, не решаясь прикоснуться. Смотрел на аккуратные строчки и рунные печати, которые гарантировали подлинность и нерушимость написанного. Два пути. Два будущих — столь разных, столь несовместимых, что выбор между ними казался невозможным.

Время замерло. Я поднял глаза и встретился взглядом с Императором. В его глазах, холодных и беспощадных, я прочитал вопрос. Вопрос, от ответа на который зависела вся моя дальнейшая жизнь. Вопрос, который требовал немедленного решения.

— Перед тобой два документа: Отречение от княжеского титула и уход в клирики и Расторжение контракта наставничества на Имперских Играх, — сказал Император и рывком наклонился вперед, опершись локтями на стол. — Какой из них ты подпишешь⁈

Глава 3

Судьбоносный разговор

В последний путь Веславу проводили в Новгородском Кремле. Церемония началась на закате, когда багровое солнце опустилось за древние стены, окрасив серое небо в цвет запекшейся крови. На прощание пригласили лишь близких родственников, коих у Новгородских было не очень много — династия правителей Империи всегда отличалась немногочисленностью, словно сама судьба прореживала их ряды, не позволяя княжескому роду разрастись до неуправляемых размеров.

Погребальный костер лизал огромными горячими языками черное небо и отбрасывал оранжевые тени на лица собравшихся. Дубовые поленья, вымоченные в масле и пропитанные ароматными смолами, горели ровно и жарко, источая густой, тяжелый дым, который поднимался к звездам, унося душу Веславы в небесные чертоги предков.

Я стоял в первом ряду, как и полагалось безутешному вдовцу, и глядел на танцующие языки пламени. Огонь завораживал — древний, первородный, не знающий пощады и сострадания. Он пожирал тело моей жены с такой же равнодушной жадностью, с какой поглотил бы любую другую плоть — будь то святой или грешник, князь или нищий.

Память услужливо подсунула образ Ярослава Тульского, рыдающего перед таким же костром, в котором горела Бояна. Я помнил, как слезы струились по его искаженному горем лицу, как плечи парня сотрясались от беззвучных рыданий, как он пытался сдержаться и не мог — любовь к погибшей невесте была сильнее гордости и княжеского достоинства.

Мои глаза оставались сухими. Взгляд был направлен в бушующее пламя — я старался не встречаться взглядами с матерью Веславы и ее сестрами. Княгиня Новгородская стояла по правую руку от Императора — высокая, прямая, с застывшим как мраморная маска лицом. Ни единой слезинки не скатилось по ее бледным щекам.

Она смотрела на погребальный костер с таким выражением, словно созерцала нечто досадное, но не заслуживающее особого внимания — вроде разбитой вазы или испорченного платья. Десятилетия при императорском дворе научили ее скрывать чувства так глубоко, что порой казалось — их и вовсе не существует.

Младшая сестра Веславы, княжна Василина, напротив, плакала открыто и безутешно. Ее хрупкие плечи вздрагивали, из груди вырывались судорожные всхлипы, и она то и дело прижимала к лицу тонкий кружевной платок, насквозь промокший от слез. Она была совсем юной, и смерть старшей сестры стала для нее первым настоящим столкновением с неумолимой жестокостью мира ариев.

Видана стояла чуть поодаль, бледная как полотно, со сцепленными перед собой руками. Моя будущая жена смотрела на пламя расширенными от ужаса глазами. Она не плакала. Просто стояла и смотрела, и в ее взгляде читался тот же немой вопрос, который наверняка мучил всех присутствующих: кто следующий?

Перед глазами все еще стояла залитая кровью спальня и изуродованный труп Веславы.

Я видел это снова и снова — каждый раз, когда закрывал глаза. Видел разорванные в клочья шелковые простыни, пропитавшиеся побуревшей кровью. Видел стены, забрызганные ею до самого потолка — словно безумный художник решил расписать их согласно собственному извращенному вкусу. Видел перевернутую мебель, разбитое зеркало, осколки хрустальной люстры, усеявшие пол мерцающей крошкой.

И видел Веславу — то, что от нее осталось. Она лежала на кровати в неестественной, вывернутой позе, словно сломанная кукла, которую небрежно бросил разозлившийся ребенок. Ее прекрасное лицо — лицо, которое украшало обложки журналов и вызывало вздохи восхищения у миллионов подданных — было изуродовано до неузнаваемости. Грудная клетка была вскрыта — ребра торчали наружу обломками белых костей, а внутренности…

Веславу убила Тварь — я был в этом уверен. Только порождения Прорывов могли так изуродовать человеческое тело. Только они обладали