Фантастика 2026-128 - Андрей Схемов

всё починю. А плитка… ну, вы же сами понимаете, молодой растущий организм требует горячего, домашнего питания. Столовским варевом сыт не будешь. Мы же аккуратно, на керамической подставке. Головой отвечаю.

Комендантша моргнула раз, другой. Густо, пятнами, покраснела сквозь пудру. Вся ее начальственная спесь куда-то разом испарилась. Она пробормотала что-то невнятное, вроде «смотри у меня, Мордов, доиграешься», забрала штепсель и поспешно ретировалась в коридор.

С тех пор на нашу запрещенную плитку она упорно закрывала глаза, а я взял за правило иногда заходить к ней в кабинет — подкрутить провисшие петли на скрипучем шкафу, починить настольную лампу или просто налить из графина чаю и, участливо кивая, послушать её долгие, тягучие жалобы на нерадивого бывшего мужа, который променял такую роскошную женщину на какую-то буфетчицу.

Может, кто-то назовёт меня подлизой, но я такому человеку предложу назвать соседей по общей площадке. И готов ручаться своей головой, что только процентов десять справятся с такой задачей. В моём времени мы слишком замкнулись на себе и на своих семьях, чтобы узнать про других людей, и чтобы просто, по-человечески им помочь.

И я просто помогал, так как нельзя срать там, где спишь и ешь. Ну, а за помощь получал информацию и некоторую послабуху. Мы были маленькой коммунной!

Так, тыл был обеспечен на все сто процентов. Линия обороны выстроена. Но идиллию, как это обычно бывает в армии, однажды нарушили неучтенные факторы. А именно — соседи.

Был поздний вечер четверга. За окном мерно шумел теплый майский дождь. Я лежал на своей продавленной панцирной сетке, закинув руки за голову, и в свете тусклой лампочки анализировал геополитическую обстановку по свежим передовицам «Правды» и «Известий». Параллельно мозг просчитывал тактическую операцию: как бы пограмотнее и поромантичнее подкатить к Светочке на ближайших выходных, когда мы пойдем гулять в Парк Горького. Витька Шуруп, умотавшийся за день в гараже, мирно и присвистывая сопел на соседней койке.

И тут началось.

В комнате 412, расположенной аккурат над нашими головами, началась ночная жизнь. Местные «бугры», деды, искренне считавшие себя хозяевами жизни и пупами земли. Их неформальным вожаком был здоровенный, уже знакомый детина по кличке Кабан — под два метра роста, пудовые кулаки-кувалды, наглая рожа и интеллект тупой деревянной табуретки.

На часах была полночь. Самое время спать. А сверху сквозь тонкие перекрытия доносится такой грохот, словно там стадо слонов чечетку бьет. Пьяный, гогочущий ржач, звон стеклотары, тяжелый топот и чья-то расстроенная гитара, которую немилосердно насиловали, пытаясь дурным, срывающимся голосом орать уркаганский блатняк про долю воровскую.

Я встал, чуть качнул головой, разминая шею. Натянул вытянутые на коленях треники.

Шуруп заворочался, проснулся и испуганно натянул колючее одеяло до самого носа:

— Ген… а, Ген… не ходи туда, а? — жалобно прошептал он в темноте. — Там Кабан со своими корешами «Агдам» глушат, они сегодня стипуху получили. Они вчера первокурсника из столяров в умывальнике головой макали просто так. Убьют ведь, отморозки. Их даже физрук боится.

— Отставить панику, боец, — тяжело вздохнул я. — Спи давай. Я мигом.

В моей прошлой жизни, в далеком восемьдесят пятом, если бы моя рота позволила себе хоть пискнуть после команды «отбой», они бы у меня до самого рассвета плац ломами подметали в костюмах химзащиты. А тут какая-то малолетняя шелупонь смеет мне, боевому офицеру, спать мешать?

Ну уж нет!

Прямо в спортивных трениках и майке-алкоголичке, разминая на ходу плечи, я неслышно поднялся по выщербленным ступеням на четвертый этаж.

Дверь в 412-ю была приоткрыта, светя желтым прямоугольником в темный коридор. Внутри — дым коромыслом, хоть топор вешай. На исцарапанном столе — живописная батарея пустых и початых бутылок из-под дешевого портвейна «Три семерки» и бормотухи, смятые плавленые сырки, банка с окурками. В комнате находилось человек пять. В центре композиции, на кровати, развалившись как жирный падишах в гареме, восседал сам Кабан. Расхристанная рубаха, красная потная морда, мутный взгляд.

Я шагнул внутрь и тихонько, но очень плотно, прикрыл за собой хлипкую дверь. Отрезал пути к отступлению.

— Опа-на! Гляньте-ка, салага приперся! — радостно заржал один из свиты Кабана, щуплый тип с фиксой, указывая на меня обгрызенным ногтем. — Чего надо, Мордов? Ползунки поменять пришел? Или сказочку на ночь почитать?

Кабан тяжело, как медведь-шатун, поднялся с койки. Поиграл желваками, разминая могучие плечи, и смерил меня презрительным, мутным взглядом:

— Слышь, повар недоделанный. Ты адресом и этажом ошибся. Чеши отсюда подобру-поздорову, пока ноги целы, а то сейчас из окна полетишь без парашюта.

Я не стал с ними препираться на их птичьем языке. Не стал качать права или угрожать комсомолом. Я просто остановился в двух шагах и посмотрел на Кабана.

Тем самым, настоящим взглядом. Взглядом кадрового офицера спецназа, который прошел через ад, который своими руками хоронил боевых товарищей и не раз смотрел в пустые глаза смерти. Это специфический взгляд. В нем нет злости или ярости. В нем только холодный, математический расчет — куда бить, чтобы сломать кадык, и сколько секунд потребуется, чтобы свернуть шею. Взгляд, от которого у нормальных людей, даже не осознающих угрозы, по спине проползает липкий, первобытный холодный пот.

В прокуренной комнате вдруг стало очень, очень тихо. Настолько, что стало слышно, как на подоконнике жужжит заблудившаяся муха.

Затуманенный алкоголем мозг Кабана, видимо, поймал жесточайший когнитивный диссонанс. Его животные инстинкты взвыли сиреной. Перед ним стоял восемнадцатилетний пацан, щуплый по сравнению с ним, но смотрел этот пацан на него так, как огромный, безжалостный удав смотрит на парализованного кролика перед тем, как начать его заглатывать.

Но понты перед братвой взяли верх. Кабан попытался сохранить лицо. Он хрипло выдохнул, тяжело шагнул ко мне и протянул свою волосатую лапу, чтобы привычным движением схватить меня за грудки:

— Ты че зенки свои вылупил, фраер…

Он даже не успел моргнуть. Рефлексы старого, битого спецназовца, вколоченные в подкорку тысячами часов тренировок, сработали быстрее осознанных мыслей.

Короткий, скользящий шаг в сторону с линии атаки. Моя рука взметнулась вверх, делая жесткий, как стальной капкан, перехват массивного запястья. Резкий разворот корпуса, использующий его же массу и инерцию, — и я провел жесточайший болевой рычаг на кисть. Одновременно с этим добавил легкий, незаметный со стороны, но ювелирно точный удар в солнечное сплетение.

Кабан сдавленно крякнул, из него разом выбило весь воздух. Огромная туша послушно сложилась пополам и с грохотом рухнула на колени прямо передо мной. Он тихо, жалобно подвывал сквозь стиснутые зубы от адской боли в выкрученной до