Год урожая 3 - Константин Градов

восемьдесят шестой — девяностый. Пять лет ожидания — минимум. Реально — больше, потому что «перспективный план» — это как «завтра» в советском ресторане: слово есть, а дела нет.

Пять лет я ждать не собирался.

— Валь, — сказал я, — Катька — гений.

— Катька — десять лет, — ответила Валентина.

— Я про трубу. Газ.

Она посмотрела на меня — тем самым взглядом, которым смотрела, когда я начинал очередной проект: не «ты сумасшедший», а «ты опять». С привычной смесью уважения и лёгкой усталости.

— Паш, — сказала она, — газ — это же… огромное дело. Это же — область. Министерство. Трубы, строители, проект.

— Именно, — сказал я. — И поэтому — никто не берётся. Потому что «огромное дело». А если разбить на куски — каждый кусок по отдельности решаемый.

Она молча доела картошку. Потом сказала:

— Ты уже решил.

— Уже решил.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Не спрашиваю. Сообщаю.

Она вздохнула. Улыбнулась — коротко, одними глазами. Три года — и она знала: если я «сообщаю» — значит, поезд ушёл. Или, в данном случае — газ пошёл.

Утром в понедельник — я позвонил Сухорукову.

Звонок председателя колхоза первому секретарю райкома — вещь не повседневная. Обычно — наоборот: райком звонит колхозу, спускает план, требует отчёт, «вызывает на ковёр». Когда председатель звонит в райком сам — это либо ЧП, либо просьба. Сухоруков к моим звонкам привык — за три года я звонил ему чаще, чем все остальные председатели района вместе взятые. Но каждый раз — по делу. И каждый раз — с предложением, а не с жалобой. Сухоруков это ценил: председатель, который приносит решения вместо проблем, — мечта любого партийного руководителя.

— Пётр Андреевич, — сказал я. — Газификация.

Пауза. Три секунды. Я уже научился считать паузы — в зависимости от собеседника и темы. Три секунды у Сухорукова означали: «Ты серьёзно?»

— Дорохов, — сказал он медленно, — ты серьёзно?

Совпало.

— Серьёзно, — ответил я. — Магистраль — в двенадцати километрах. Рассветово — передовое хозяйство, два Знамени, сто восемь процентов плана. Доклад в обкоме — в феврале. Мельниченко — знает. Если есть хозяйство в районе, которое заслуживает газа, — это мы.

— Дорохов, газификация — это не Знамя вручить. Это — проект, согласование, деньги, Мингазпром. Я один раз пробовал — для райцентра. Три года переписки. Результат — ноль.

— Пётр Андреевич, — сказал я, — в прошлый раз вы — один. Сейчас — не один. У меня есть выход на область. И — на Москву.

Пауза. Пять секунд. Пять — это уже не «серьёзно?», это — «рассказывай».

— Я прошу одно, — продолжил я. — Заявку от района. Официальную. Через райисполком. «О газификации населённого пункта Рассветово в связи с наличием передового сельскохозяйственного предприятия». Формулировка — важна: не «колхоз просит газ», а «район ходатайствует о газификации в рамках развития сельской инфраструктуры передового хозяйства». Это — другой уровень. Другое звучание.

— Кто написал формулировку? — спросил Сухоруков.

— Я.

— Грамотно, — признал он. И добавил: — Дорохов, если это не выгорит — я не при чём.

— Если выгорит — вы при чём, — ответил я. — Газификация передового хозяйства в вашем районе — это ваш успех, Пётр Андреевич. Ваше ходатайство, ваша инициатива, ваш вклад.

Молчание. Семь секунд. Рекорд. Сухоруков считал. Не деньги — политический капитал. Если получится — он, первый секретарь райкома, «обеспечил газификацию передового хозяйства». Это — строчка в отчёте. Строчка в характеристике. Строчка — которая может перевесить десяток мелких промахов.

— Заявку подготовлю к пятнице, — сказал он. — Приезжай, подпишем.

С заявкой в кармане — точнее, в папке, рядом с двумя копиями, заверенными печатью райисполкома, — я перешёл ко второму уровню.

Область.

В советской бюрократической вертикали область — это узкое горлышко бутылки. Район — пробка, через которую ничего не проходит без области. Москва — горлышко, через которое ничего не проходит без личных связей. Область — то место, где бумага либо ложится в стопку «рассмотреть» (и лежит там до скончания пятилетки), либо — попадает к нужному человеку, который ставит визу и запускает процесс.

Нужный человек — Мельниченко.

Я позвонил ему в среду. Утром — потому что Мельниченко, по моим наблюдениям, был человеком утренним: разговоры до обеда — по делу, после обеда — расслабленнее, рассеяннее. Утренний Мельниченко — это Мельниченко, который принимает решения.

— Василий Григорьевич, — сказал я, — Дорохов. Есть тема.

— Говори, — сказал он. Без предисловий, без «как дела, как посевная». Мельниченко не тратил время на ритуалы.

— Газификация Рассветово. Магистраль — двенадцать километров. Заявка от района — есть. Сухоруков подписал. Нужно — согласование области и выход на Мингазпром.

Пауза. Две секунды. У Мельниченко две секунды — это не «серьёзно?», это — «думаю».

— Дорохов, — сказал он, — ты знаешь, сколько деревень в области хотят газ?

— Знаю, — сказал я. — Триста. Может — пятьсот. Но сколько из них — передовые хозяйства с двумя Знамёнами и докладом в обкоме?

— Немного, — признал Мельниченко.

— Газификация «Рассвета» — это не одолжение колхозу. Это — областная витрина. «Курская область газифицирует передовые хозяйства, создаёт условия для сельских тружеников, выполняет решения партии по развитию сельской инфраструктуры.» Формулировка — для отчёта в ЦК.

Тишина. Четыре секунды. Мельниченко — не Сухоруков; его не нужно было покупать на «это ваш успех». Мельниченко мыслил масштабнее: не личный успех, а — системная логика. Газификация передового хозяйства — аргумент для области. Аргумент, который можно показать Москве: «Вот — наш передовик. Вот — что мы для него делаем. Вот — как мы развиваем село.»

— Заявку пришли мне, — сказал Мельниченко. — Я визирую. Дальше — Мингазпром. Там — сложнее.

— Там — у меня есть ход.

— Какой ход?

— Московский.

Пауза. Секунда.

— Дорохов, — сказал Мельниченко, и в голосе его я услышал то, чего не слышал раньше: любопытство. — Ты — интересный мужик. Ладно. Действуй. Если Мингазпром согласует — область поддержит. Моё слово.

— Спасибо, Василий Григорьевич.

— Не спасибо. Результат. Жду.

Повесил трубку. Два уровня из трёх — пройдены. Район — заявка. Область — виза Мельниченко. Остался — Мингазпром.

Мингазпром — это не Сухоруков и не Мельниченко. Это — Москва. Союзное министерство. Машина, которая перемалывает заявки десятками тысяч в год и выплёвывает ответы, напечатанные на серой бумаге через копирку: «Рассмотрено. Включено в перспективный план на…» — и дата, которая всегда — через пять лет. Всегда.

Пробить эту машину можно двумя способами. Первый — ждать пять лет. Второй — знать человека внутри.

Я знал человека, который знал человека внутри.

— Дорохов! — Артур снял трубку на втором гудке. — Два звонка за два месяца. Ты меня балуешь.

— Артур, — сказал я. — Газ.

— Какой газ?

— Природный.