Выжить - Андрей Алексеевич Панченко

Глава 7

Первое, что я понял уже в конце первой недели после присяги — без снаряжения и оружия у нас теперь не обходится вообще ничего. Даже если занятие, казалось бы, простое и не требует ничего, кроме головы и ног, всё равно на тебе висит почти вся выданная стнаряга. АКС через плечо, РД, забитый песком для веса, подсумки, фляга, лопатка, каска, иногда бронежилет, иногда противогаз через плечо. Бежишь — всё это долбит по спине и бокам. Ползёшь — всё цепляется. Встаёшь — ремни режут плечи. Через пару дней тело уже не болело отдельными местами, а просто существовало сплошной тупой болью.

Ввели и новое правило. Теперь пить можно было только из фляги, которую приходилось таскать постоянно. Её наполняли утром, и только на следующий день можно было пополнит запас. Конечно, на завтрак, обед и ужин нам выдавали чай, компот и кисель, но не воду. Семьсот пятьдесят миллилитров на день. Тяни как хочешь, делай что хочешь, но больше ты не получишь ни грамма. Когда вечером мы вваливались в казарму, умывальники мгновенно занимали не желающие умыться, а жаждущие попить. Мы быстро научились растягивать воду на весь световой день, не пить сразу, а полоскать рот и горло каждым глотком воды, и экономить. Теперь не стало хуже залета в роте, чем выпить чужую воду. Это приравнивалось почти к предательству Родины.

Стрельбы начались почти сразу и шли так часто, что запах оружейной смазки и нагара въелся в руки намертво. Иногда нас выводили на стрельбище каждый день, иногда через день, но ощущение было такое, будто стреляем постоянно. Сначала одиночные, потом короткие очереди, стрельба лёжа, с колена, с упора, без упора, смена магазина, устранение задержек, перенос огня. Каждый должен был уметь стрелять из автомата, снайперской винтовки, ПКМа, Утёса, АГС и башенного КПВТ установленного в БТР 70. После стрельб — чистка. Всегда чистка. До посинения. До белой тряпки. До тех пор, пока оружейник не перестанет смотреть на тебя, как на личного врага.

В роте к этому времени многое поменялось.

Горгадзе после санчасти обратно уже не вернулся. На поверках его фамилия больше не звучала. Куда делся — никто толком не знал. То ли перевели, то ли списали, то ли увезли куда-то в другую часть. Версий было много, но теперь уже без прежнего оживления. Рота быстро училась простому правилу: лишние вопросы тут не задают. Исчез человек — значит, исчез. Завтра могут так же вывести и тебя.

Морозов тоже пропал. Вот это заметили все. Не потому, что кто-то его любил и скучал по долбанутому старлею — скорее наоборот, — потому, что такие люди, как он, обычно никуда не исчезают тихо. Вчера ещё орал, рвал глотку, строил из себя царя и бога, а сегодня нет его, и всё. Вместо него через несколько дней пришёл новый офицер.

Капитан Бирюков. Тоже не старый. Но этот был совсем другой породы. Худой, желтоватый какой-то, с впалыми щеками и походкой человека, который недавно вышел из госпиталя и ещё до конца не оправился. Наград и нашивок он не носил, его афганка была девственно чистая, новая, но о том, что они жизнь повидал, и точно был ранен, говорило многое. Левая рука у него двигалась чуть скованно, будто плечо ещё не разработано, а на виске виднелся свежий рубец. Говорил он негромко и без лишних слов. Не улыбался. Не шутил. Не строил из себя отца солдатам. Но почему-то от него было даже больше не по себе, чем от Морозова.

Тот мог орать, материться, угрожать, и всё было понятно. А этот смотрел спокойно, будто уже заранее знает, кто чего стоит. В первый же день после прибытия он встал перед строем, обвёл нас глазами и сказал:

— Я вас в гробах домой отправлять не хочу бойцы. Хватит с меня этого. Именно поэтому буду дрючить вас до кровавых соплей. С этого дня лафа закончилась.

В роте после этих слов стало совсем тихо.

Через неделю нас повели на медкомиссию. Просто построили с утра, разбили по спискам и колонной погнали в медчасть. Зачем — никто не объяснял. Мы и не спрашивали. После нескольких недель той жизни, что нам устроили, любой поход в сторону врачей совсем не выглядел подозрительно.

Там нас крутили долго. Давление, зрение, суставы, стопы, спины, какие-то странные вопросы про обмороки, сердце, старые травмы. Заставили раздеться до трусов и гоняли по коридору чуть ли не бегом. Потом мы сидели и ждали. Курить нам, само собой, было нельзя, разговаривать тоже особо не хотелось, все просто клевали носом и тупо смотрели в пол, наслаждаясь не долгими минутами покоя.

Вечером стало известно, что из роты отчисляют восьмерых.

Одного списали из-за сердца. У другого обнаружились проблемы со спиной. Ещё у кого-то зрение оказалось не то, хотя до этого никого оно не волновало. Двоих, как шептались, убрали после бесед с психологом. Одним словом, рота сразу похудела. Койки пустые появились уже на следующий день. Их быстро переставили, чтобы не маячили дырки в ряду, и жизнь пошла дальше, как будто этих людей тут и не было.

На рукопашку нас гоняли по утрам и иногда после обеда, если инструктор был в настроении. Площадка для занятий была вытоптана до камня. Пыль, пот, мат, свисток, команды, падения. Сначала разминка, потом страховка, кувырки, уходы, стойки, захваты, освобождения, удары по воздуху, работа в парах. Всё быстро, жёстко и без красивостей. Никакого кино. Если ты падаешь неправильно — сам себе дурак, потом будешь ходить с выбитым плечом или синяками.

И вот там со мной вышла отдельная история.

После драки с Горгадзе рота почему-то решила, что я как минимум мастер спорта по мордобою, а то и вообще супермен. Слух уже жил своей жизнью и ни в каких доказательствах не нуждался. То, что я того грузина свалил не за счёт какой-то великой техники, а просто случайно, никого не интересовало. Народу хотелось легенду, и они её себе придумали.

Поэтому на первом же серьёзном занятии по рукопашному многие ждали, что я сейчас начну творить чудеса.

Инструктор у нас был старший лейтенант, сухой, как кнут. Нос перебит, уши мятые, голос негромкий, но такой, что слышно было всем. Между собой мы называли его «дрищ», так, чтобы он не слышал конечно. Он показал несколько простых связок: уход с линии атаки, захват руки, удар коленом, подсечка, добивание. Потом вывел меня