Выжить - Андрей Алексеевич Панченко

вот тут выяснилось, что даже бросить кровать в машину — тоже отдельное искусство. Руки у всех уже не слушались, пальцы не разгибались, спины ломило так, будто в позвоночник насыпали стекла. Молодые волокли железо к открытым бортам, поднимали, пихали, цепляли друг за друга пружинами, матрасы роняли в пыль, потом снова поднимали. Шишига стояла с работающим двигателем, и желтые фары освещали всю эту картину так, будто мы не рота солдат, а артель каторжников где-нибудь на лесоповале.

— Быстрее! — орал кто-то из сержантов уже по привычке, без всякой злобы, просто потому что положено орать.

Я посмотрел на свой матрас. Он уже не был похож на матрас. Пыльный, серый, перекрученный, с выпирающими углами, он больше напоминал труп чего-то мягкого, убитого тяжёлой жизнью. У Макса матрас выглядел точно так же. Мы вдвоём закинули в кузов эти комки грязи, следом подали сетки, потом спинки. Максим, зацепившись сапогом за нижний борт, чуть не повис грудью на металле.

— Осторожней, — буркнул я, подталкивая его снизу.

— Я очень осторожен, — прохрипел он. — Просто земля передо мной шатается.

Вокруг было то же самое. Кто-то, пытаясь закинуть раму, промазал и словил ей по лбу. Кто-то не удержал спинку, и та с диким лязгом рухнула обратно на землю. Один молодой, совсем зелёный, стоял у машины и тупо смотрел на подушку в руках, будто не понимал, куда теперь её девать и зачем вообще всё это существует.

— Подушку тоже в кузов, герой! — рявкнул на него Воронцов. — Или ты с ней обниматься собрался?

Тот дёрнулся, словно его током ударило, и запихнул подушку наверх.

Минут через пять кузов был забит. Матрасы вперемешку с железом, одеяла, простыни, подушки — всё одной серо-пыльной кучей. Если бы сейчас старшина это увидел, его бы, наверное, удар хватил. Но старшины рядом не было, а нам уже было всё равно. Лишь бы закончилось.

— Рота! — донёсся голос Морозова. — Построиться!

Строй собрался медленно. Уже без прежней лихости. Люди не выбегали на места, а доползали. Ноги подкашивались, плечи висели, руки болтались, как чужие. Даже сержанты сейчас помалкивали. Видно было, что и их этот ночной цирк тоже утомил, хоть и не так, как нас.

Морозов прошёлся вдоль строя, посмотрел на каждого. В свете фар лицо у него казалось серым, вырубленным из камня.

— До части — бегом. Кто отстанет — наряд вне очереди. А утром побежит отдельно, по этому же маршруту. Всем всё понятно?

Никто не ответил.

— Я спросил: всем всё понятно?

— Так точно! — хрипло выдохнула рота.

— Тогда вперёд. Бегом марш.

И мы побежали обратно. Без кроватей стало легче ровно на первые двести метров. Потом организм понял, что его обманули и что ничего ещё не закончилось. Ноги, ещё минуту назад казавшиеся просто тяжёлыми, вдруг стали наливаться свинцом. И если туда мы шли на злости, с железом в руках, то обратно уже бежали на пустоте. На одном остаточном токе.

Ночь вокруг была тёмная, почти глухая. Только топот десятков сапог, хриплое дыхание и иногда короткий мат, когда кто-то цеплялся за камень или попадал ногой в колею. Впереди качалась широкая спина какого-то парня из первого взвода. Я смотрел на неё и думал только об одном: не потерять темп. Не смотреть по сторонам. Не задумываться, сколько ещё осталось. Просто переставлять ноги.

Иногда вдоль строя пробегал кто-то из сержантов и лениво подгонял отстающих:

— Не спать!

— Живее!

— Не растягиваться!

Но даже они уже орали без прежнего огня. Видимо, понимали, что ниже нам падать некуда.

Казарма показалась неожиданно. Сначала — чёрным прямоугольником на фоне более светлого неба. Потом — окна, крыльцо, курилка. От этой картины у меня даже что-то вроде облегчения шевельнулось внутри. Не радость. Просто тупое животное: дошли.

— Рота! Стой! — прозвучала команда.

Строй остановился неровно, скомканно. Кто-то ещё сделал пару шагов по инерции. Кто-то сразу согнулся и упёрся руками в колени. Один парень вообще сел прямо на землю, где стоял, и, похоже, не собирался вставать.

Но на этом, конечно ничего не закончилось, никто нас жалеть не собирался.

Шишига уже стояла у казармы. Та самая. Пока мы бежали обратно, она успела приехать раньше нас. Кузов был открыт, и из него уже торчали знакомые спинки кроватей, как кости какого-то железного зверя.

— Приступить к разгрузке! — подал команду Морозов.

По строю прошёл тихий, почти нечеловеческий стон.

— Бегом! — сразу добавил он.

И вот мы снова полезли в кузов, снова стаскивали вниз железо, снова ловили эти долбаные матрасы, снова тащили всё в казарму.

Внутри казармы начался новый аттракцион. Кровати требовалось не просто свалить в кучу, а расставить по местам. Точно, ровно, как было. Сетки в рамы, спинки на место, матрасы сверху. А всё это — в пыли, в грязи, местами мокрое от пота и росы, простыни серые, подушки как будто побывали в окопе.

— Как на таком спать? — сипло спросил кто-то рядом.

— Молча, — ответил сержант. — Утром разберётесь.

«Утром», подумал я. Смешное слово. Как будто до него ещё не надо было дожить.

Мы с Максимом волокли кровать на место. Сетка не хотела вставать в пазы, спинка перекосилась, матрас съезжал. Макс тряс руками и матерился шёпотом, чтобы не услышали. Я сам уже еле соображал, что делаю. Несколько раз ловил себя на том, что просто стою и смотрю на железяку, забыв, зачем держу её в руках.

— Серый! — прошипел Максим. — Левее давай, левее!

— Да вижу я…

— Нихера ты не видишь.

Мы всё-таки воткнули сетку на место. Потом закинули сверху матрас. Он шлёпнулся, подняв облачко серой пыли. Вся казарма пахла теперь не хлоркой и сапожным кремом, как вечером, а сырой тканью, потом, пылью и соляркой. Запах был такой, будто сюда загнали целый взвод трактористов после уборочной.

Когда последняя кровать встала на место, на часах было уже почти четыре утра. Рота стояла в проходе между койками — нестройная, грязная, опухшая от недосыпа и усталости. Многие еле держались на ногах. У нескольких лица были белые, как мел. У одного разбита губа, у другого локоть в крови, третий кашлял так, будто сейчас выплюнет лёгкое.

Морозов посмотрел на нас и сказал спокойно:

— Отбой.

По казарме пронеслось почти счастливое шевеление. И тут он добавил:

— Подъём по расписанию — в шесть ноль-ноль. Форма номер два.