Выжить - Андрей Алексеевич Панченко

Вот после этого даже самые живые лица потухли окончательно.

— Разойдись.

На этот раз команда «отбой» уже не сопровождалась никакими играми в сорок пять секунд. Все и так валились. Я разделся почти не помня, как. Сапоги слетели сами собой, ремень куда-то улёгся на табурет, пыльная афганка оказалась на спинке кровати. Я только успел подумать, что матрас пахнет дорогой, пылью и каким-то чужим потом, и уже провалился вниз, как в яму.

Сна, как такового, не было. Был обморок с короткими рваными картинками. То мне казалось, что я ещё бегу с кроватью. То будто кто-то орёт над ухом. То видел Лёху с его наглой рожей и хотел его придушить за «КМС» и всё остальное. То снова всплывала физиономия Горгадзе, когда он оседал на пол. А потом сразу:

— Рота, подъём!

Я открыл глаза и сначала вообще не понял, где нахожусь. В голове шумело. Во рту было сухо, язык словно наждаком обтянули. Всё тело ныло так, будто ночью меня били палками. За окном уже серело.

— Подъём, мать вашу! Оправиться и на зарядку строиться!

По проходу шёл сержант и пинал сапогом по спинкам кроватей. Мерзкий звук железа разносился по всей казарме так, что хотелось спрятаться под матрас и тихо сдохнуть.

Я сел. И тут же понял, что спина не разгибается нормально, а руки будто чужие. Плечи деревянные, кисти забиты, ноги гудят. Соседняя кровать заскрипела — Максим тоже сел и уставился перед собой с таким лицом, будто только что воскрес против собственной воли.

— Который час?.. — прохрипел он.

— Шесть, — ответил я.

Он помолчал секунду.

— Они больные.

— Ага.

— И мы, походу, тоже. Раз до сих пор тут.

С другой стороны, поднялся Слава. Глаза щёлочки, рожа серая, волосы торчат.

— Я сейчас умоюсь и умру, — сообщил он миру.

— После зарядки, — сказал я.

— А можно до?

— Нельзя. У них расписание.

Он тяжело вздохнул:

— Сука… армия.

Казарма опять задвигалась. Медленно, как ржавый механизм. Кто-то пытался натянуть сапог и не мог согнуться. Кто-то сидел на кровати, клюя носом, пока на него не наорали. Кто-то уже полз к умывальникам. Сил ни у кого попросту не было.

Через несколько минут мы опять стояли перед казармой. Та же рота, только уже совсем другая. За одну ночь всех будто прожевали и выплюнули. Лица осунулись, шаг тяжёлый, глаза пустые. Даже самые борзые теперь молчали.

Морозов вышел на крыльцо, посмотрел на строй и коротко кивнул, будто увидел именно то, что и хотел увидеть. Он выглядел до омерзения бодро, как будто и не провел бессонную ночь, гоняя нас по пыльным дорогам. Форма чистая, наглаженная, берцы сверкают от свежей ваксы.

— Вот теперь, — сказал он, — вы хоть немного похожи на людей, которых начинают понимать, куда они попали.

А куда мы попали? Если нас так гоняют, ещё до того, как мы приняли присягу? Честно говоря, мне на это было уже плевать. Я стоял, чувствуя, как ломит всё тело сразу, и думал только об одном: Если это была только первая ночь, то что будет дальше?

Глава 6

Несколько последующих дней запомнились мне плохо. Точнее запомнились мне только боль в перегруженных мышцах, усталость, желание спать, голод и чувство вселенской несправедливости. Но ту, свою первую ночь в казарме, и день после неё, я всё же запомнил на всю жизнь.

Кое как сбегав на зарядку, мы вернулись в расположение, и на построении перед завтраком, почти вся рота оказалась в залетчиках. На осмотре сержанты мгновенно придрались к грязной форме, не чищенным сапогам, серым от пота подворотничкам. Никого не волновало, что мы всю ночь бегали как ломовые лошади, им это было до лампочки. Нам популярно объяснили, что до подъёма у нас было целых два часа, которые нужно было потратить не на сон, а на приведение себя в порядок. Постирать форму, успеть высушить, погладить, подшиться, и надраить сапоги и бляхи до зеркального блеска.

Мы понуро молчали. Сами сержанты, которые пусть и в облегченном варианте, но тоже пробежали ночной кросс, как раз, так и выглядели, чистыми и опрятными. Как им это удалось, никто и понятие не имел.

Уже потом, когда рота в наказание проползала на брюхе целый час, Воронцов нам объяснил, каким образом мы могли всё успеть, и даже поспать после этого могли умудриться.

Тонкостей было много, но я запомнил основное. Оказывается, опытные солдаты после такого испытания, в умывальник шли не только зубы чистить, но и несли туда свою форму. Наскоро состернув её буквально за пару минут, форму не вывешивали сушится, а выжав с кем ни будь на пару как следует, аккуратно расправив, клали под матрас. Под весом тела спящего солдата, мокрая ткань разглаживалась, и высыхала уже как будто по ней утюгом прошлись. С подворотничками было ещё проще. Некоторые бойцы пришивали их на воротник по очереди, по две — три штуки, делая подшиву тоньше. Когда пачкался верхний слой, его просто отрывали. Прягу можно чистить на ходу, для сапог в кармане должна быть всегда тряпочка. Вроде и просто всё, но кто бы из бывших гражданских сам догадался?

Кстати постельное белье нам заменили в тот же день. Оказывается, замена как раз и должна была быть по графику, поэтому наволочки и простыни никто особо не жалел во время марш-броска, а матрасы и одеяла мы просто вытрясли.

После той ночи нас уже не просто гоняли, а добивали планомерно и без передышки. Подъём, кросс, зарядка, завтрак, строевая, уставы, спорт, снова строевая, снова бег, потом опять строевая, отбой, ночная тревога. И так по кругу. Спаали мы от силы часа четыре, и то, если очень повезет.

Я даже толком не успел познакомится с парнями из моего призыва, говорить и общаться попросту сил не было. В роте нас было всего семьдесят человек, но мы пока держались втроем, я, Макс, и прибившийся к нам Слава.

На строевой подготовке нас учили работать с оружием в строю. Автоматы выдавали почти на каждое занятие. Правда, только на время этих занятий и, само собой, без патронов. Получали их под роспись, тащили на плац, там отрабатывали стойки, повороты, движение в строю, команды «на грудь», «на ремень», «к ноге», а потом так же организованно сдавали обратно. С непривычки руки и плечи