Выжить - Андрей Алексеевич Панченко

Нам с Максом приходилось тяжелее остальных. Наш призыв уже успел пройти карантин и хоть как-то втянуться. Они за две недели успели выучить, как правильно становиться в строй, как держать равнение, как отвечать, как двигаться по команде, как выглядеть, чтобы не цеплялись по мелочи. А мы с ним влетели в этот ритм с ходу и теперь просто пытались догнать всех сразу.

Если роте что-то объясняли один раз, то нам этого не хватало. После отбоя приходилось шёпотом повторять всё между собой, пока глаза сами не закрывались.

— Как там автомат берётся по команде «на грудь»? — тихо спрашивал Макс, лёжа на койке и растирая запястье.

— Через ремень, с перехватом, чтоб не болтался, — так же тихо отвечал я. — Только не торопись, магазин должен смотреть влево, а дульный срез быть на уровне подбородка. И цевье опускай, когда на шею ремень закинешь. Левая рука должна быть опушена.

— По стойке смирно встать? — Сонно пробормотал Максим.

— Дебил. Да просто же всё, чего тупишь? Левая по швам, а правой рукой держишь автомат за шейку приклада!

— Я бы лучше обоими руками за шею Воронцова подержался, уж тут я бы не обложался. — Буркнул Максим.

— Это да.

Горгадзе всё это время так и был в санчасти. На вечерних поверках за него по-прежнему отвечали: Санчасть!

Этого было достаточно, чтобы вся рота каждый раз невольно косилась в мою сторону. Никто вслух уже почти ничего не говорил, но история уже жила своей жизнью. За эти дни она успела обрасти подробностями, половина из которых была откровенным бредом. По одной версии я ему челюсть сломал, по другой выбил глаз, по третьей вообще чуть не убил, но врачи спасли. Народ в роте фантазировал от скуки и усталости.

Сам я старался на это не реагировать. Не до того было. Сил хватало только на то, чтобы не тупить в строю, не заснуть стоя и не словить лишний раз сержантский ор.

На третий день Горгадзе уже мелькнул на плацу. Лицо у него было ещё сильно разбито, нос залеплен, под глазами синяки, губы распухшие. Шёл он мрачно и зыркал по сторонам так, будто запоминал, кто косо на него посмотрел. Когда его взгляд на секунду встретился с моим, я понял простую вещь: злость у него никуда не делась. Но наглости поубавилось. Теперь он уже знал, что со мной всё может выйти не так, как он рассчитывал.

Сержанты про ту драку не вспоминали. Вообще. Как будто её и не было. Но именно это и напрягало больше всего. Значит, запомнили. Просто пока не трогали.

За день до присяги нас повели на склад получать парадную форму. Вот там началась отдельная песня.

Сначала всех построили, потом по одному гоняли к кладовщику. Тот выдавал китель, брюки, ремень, кому что положено, всё на глаз, не по ростовке, как бог пошлёт. Кому-то более-менее подошло, кому-то штаны чуть не до подмышек, кому-то рукава короткие, у кого-то китель висит мешком. Но выбирать особо не приходилось.

Голубых беретов, как многие ждали, нам так и не выдали, вместо них мы получили пилотки.

— Береты ещё заслужить надо — Заржал старшина, услышав вопрос от кого-то из моих сослуживцев.

— После первого прыжка с парашютом их дают — Шёпотом сообщил мне Максим — Мне сосед рассказывал, он в десанте служил.

Потом нам выдали всю эту мелочёвку — петлицы, погоны, шевроны, эмблемы, всякую фурнитуру, которую надо было правильно установить. И вот с этим мы потом ещё часа два возились под присмотром сержантов.

Сержанты ходили между нами, смотрели, как мы пришиваем, прикручиваем, цепляем и выравниваем всё это хозяйство, и тут же раздавали подзатыльники.

— Криво.

— Это что у тебя за погон? Какого хера он волнами подшит? Переделать!

— Эмблему выше, идиот.

Руки у всех и так уже были забиты после строевой с автоматами и занятий на турниках и брусьях, а тут ещё сиди, ковыряйся в этой мелочи, чтобы всё было как положено. Пальцы пробиты иглами, нитка путается, фурнитура не хочет вставать ровно, сержант над душой стоит. Красота.

Макс, сжав зубы, в который раз пытался выставить эмблему на воротнике.

— Серый, посмотри. Ровно?

Я прищурился.

— Нет. Она ниже правой.

— Да ты издеваешься.

— Сложи их вместе, петлицы я имею ввиду, так сразу видно будет, как одинаково прилепить.

Когда наконец всё это закончили и можно было посмотреть на результат, рота выглядела странно. Вроде уже не просто чумазые духи в хэбэ, а как будто почти солдаты. Но если присмотреться — у одного на спине китель чуть ли не в два слоя стянут, у других кистей рук из-за рукавов не видно, у третьего пилотка как у огородного пугала. То есть торжественно, но пока ещё довольно жалко.

Сама присяга прошла без всякой лишней романтики. Никаких родственников, никаких толп с фотоаппаратами, никаких матерей в слезах и отцов с гордым видом. Всё по-простому: командование, сержанты, плац и мы.

Зато я впервые на плацу увидел все роты нашей учебной части вместе. Их было десять, и в каждой куцая кучка таких же измотанных тяжёлой жизнью бойцов. Два взвода на роту, если не меньше.

С утра нас подняли пораньше. На этот раз без особого цирка, но и без поблажек. Все быстро умылись, привели форму в порядок, ещё раз проверили ремни, воротнички, фурнитуру, чтобы нигде ничего не болталось и не торчало. Замполит лично осмотрел каждого. Потом построение — и на плац.

Утро было уже тёплое, но ещё терпимое. На плацу всё выглядело аккуратно и официально: стол, перед каждой ротой, папки, офицеры при параде, флаг, разметка. Только у меня от всего этого праздника внутри ничего особо не шевелилось. Слишком мало мы спали в эти дни, чтобы ловить торжественность момента. Хотя… даже измотанный до предела, я отметил для себя одну странность. Почти все офицеры учебного полка имели боевые награды, а некоторые — несколько. Полковник, командир учебного полка, так и вовсе, имел аж два ордера Красной звезды и орден Ленина. Его мы увидели впервые. Крепко сбитый мужик, узбек по национальности, с густыми усами и холодным взглядом. Получается, все офицеры тут имели боевой опыт…

Я стоял в строю, чувствовал, как ноют плечи от