Настоящий Спартак - Сергей Свой

— На якоре у Кротона, под охраной, — ответил Митридат. — Ждут приказа. Или… возможности проявить себя. Морское могущество Понта не должно ржаветь в бездействии.

— Оно и не будет, — пообещал Спартак. — Скоро я попрошу вас о важной услуге. Связанной с переброской войск и… эффектом неожиданности.

Митридат прищурился, почуяв что-то большое.

— Я весь внимание.

Мутил, сидевший мрачнее тучи, внезапно отложил кубок.

— Переброска войск? Это значит, мы будем делиться? Часть армии поплывёт под вашим началом, часть останется здесь под моим? Или под началом Крикса?

— Армия останется единой, — успокоил его Спартак. — Речь идёт о стратегическом манёвре, который потребует скорости и скрытности. Но для его осуществления нам нужно достичь побережья. Поэтому наш следующий шаг — Пицен.

Мутил нахмурился. Пицен был заселён смешанным населением, но с сильным римским элементом. Бои там будут тяжёлыми.

— Мои воины устали от осад. Им нужна настоящая битва.

— И они получат её, — сказал Спартак. — В Пицене нас ждут не только римские гарнизоны. Там стоит легион, переброшенный из Равенны. Мы встретим его в поле. И там… там я обещаю тебе, вождь, твоим самнитам и галлам Крикса, будет настоящая слава. Честный бой. А пока — нам нужно согласовать маршрут и распределение сил.

Он развернул карту, и три вождя склонились над ней, их тени, отброшенные светом масляных ламп, сплелись на стене в единое целое, как и было задумано. Снаружи, за дверью, под предлогом охраны, стоял Агенобарб. Он слышал каждый звук. И видел, как в конце коридора мелькнула фигура молодого самнита — племянника Мутила, Гая. Тот прислушивался, а потом, заметив взгляд «Тени», поспешно удалился.

Поздно ночью, когда совет разошёлся, Спартак остался наедине со Старым Вером. Нумидиец, чьи глаза видели семьдесят лет жизни в пустыне и на войне, смотрел на него проницательно.

— Ты играешь опасную игру, сын мой, — сказал он тихо. — Ты держишь на острие ножа трёх хищников. И сам становишься самым опасным из них.

— У меня нет выбора, отец, — тихо ответил Спартак, впервые за долгое время позволив себе усталость в голосе. — Я должен привести их к цели. Даже если для этого придётся стать тем, чего я ненавижу. Манипулятором. Лжецом. Тираном в зародыше.

— Цель оправдывает средства? — спросил старик.

— Нет, — резко сказал Спартак. — Ничто не оправдывает средств. Но иногда ты оказываешься в ситуации, где все средства — плохие. И выбираешь те, что ведут к наименьшему злу. Свобода для сотен тысяч… она стоит моей души. Если нужно, я заплачу эту цену.

Старый Вер положил свою сухую, тёплую ладонь на его руку.

— Не потеряй её, сын мой. Душа. Потому что когда цель будет достигнута, тебе придётся жить с тем, кто ты есть. И строить новый мир. А его нельзя построить руками монстра. Только руками человека, который помнит, за что боролся.

Спартак молчал. В его памяти всплывали образы из прошлой жизни: горящие города, крики, холодная необходимость приказов, которые оборачивались смертью. Он шёл по тому же краю. И страх падения был сильнее страха смерти.

— Я постараюсь помнить, — сказал он наконец. — А теперь мне нужно проверить охрану лаборатории. И поговорить с Леонтием. У него проблемы.

— Проблемы? — насторожился Вер.

— Не с безопасностью, — успокоил его Спартак. — С совестью. Он начинает бояться своего же детища. И это хорошо. Тот, кто не боится такой силы, не должен к ней прикасаться.

В подвале того же дома, превращённом в временную лабораторию (основные повозки стояли под тройной охраной в лагере), Леонтий действительно был на грани. Перед ним стоял глиняный горшок, наполненный тёмной, маслянистой жидкостью. «Адская вода». Она тихо пузырилась, выделяя едкий, удушливый пар.

— Я не могу, — шептал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к Махару. — Посмотри на неё. Она живая. И она хочет смерти. Всей жизни вокруг.

— Она инструмент, — упрямо сказал Махар, но в его голосе тоже не было уверенности. — Как меч. Меч тоже хочет крови, но только если им рубить.

— Нет, — покачал головой Леонтий. — Меч пассивен. Эта штука… она активна. Она разъедает, испаряется, ждёт любой искры. Она как демон в бутылке. И мы выпустим его на волю. На Рим. На людей. Кто мы после этого?

В дверях появился Спартак. Он стоял, наблюдая за ними.

— Вы — люди, которые дают шанс миллионам других людей никогда больше не знать цепей, — тихо сказал он. — Это не оправдание. Это факт. Да, то, что вы создали, ужасно. Оно должно быть ужасным. Потому что только ужас может сломить ужас римской машины. Вы не думаете, что легионеры, распинающие детей на крестах вдоль дорог, задаются вопросами о своей душе? Нет. Они выполняют приказ. Систему. Мы воюем с системой. И ваш огонь — это анти-система. Орудие её уничтожения.

Леонтий поднял на него глаза, полные боли.

— А что после? Что после, когда система рухнет? Куда мы денем этот огонь? Его знание?

— Мы его похороним, — без колебаний ответил Спартак. — С вами. Со мной. С теми, кто может понять его опасность. Мы сделаем его легендой. Мифом. Страшной сказкой, которую будут рассказывать у костров, чтобы никто больше не пытался его воссоздать. Мы заплатим за это своей жизнью, если понадобится. Но сначала мы должны выиграть.

Махар мрачно кивнул:

— Я всегда знал, что мы умрём за это. Либо от него, либо от римлян. Либо от тех, кто придёт после нас. Не важно. Лишь бы это было не зря.

Леонтий долго смотрел на пузырящуюся жидкость, потом медленно накрыл горшок тяжёлой свинцовой плитой.

— Хорошо, — сказал он. — Мы продолжим. Но я хочу одно условие.

— Какое?

— Когда всё кончится… ты позволишь нам уничтожить все записи. Своими руками. И уйти. Далеко. Где никто не найдёт. И забыть.

Спартак посмотрел на него и увидел в его глазах ту же пропасть, что была в его собственной душе.

— Я обещаю, — сказал он. — Вам будет куда уйти. И вы забудете. Насколько это возможно.

На следующее утро армия Конфедерации снялась с лагеря и двинулась на восток, к побережью Адриатики, к Пицену. Она шла, не зная, что её ведут не просто к новой битве, а к поворотной точке всей войны. Впереди была