Дальнобойщик - Максим Анатольевич Макаренков

Попал индеец в село как раз вечером в пятницу, побродил вечерком по улицам, поражаясь многолюдству и количеству автомобилей.

На площади наткнулся на объявление, вокруг которого горячо спорили местные мужики.

Оно и объяснило многолюдье.

– А я тебе говорю, кузьмичевские возьмут!

– Да куда им, Архипыч нашим премию обещал выписать, расстараются!

– Горелов точно своих выставит, они на неделе в Анкоридж ездили, что-то для своего «Бычка» приволокли, вторую ночь колдуют!

На доске объявлений главное место занимала яркая афиша: «Главное событие осени! Акудимовская гонка на ТРАКТОРАХ! Победитель получает ПРИЗ! Будут ЛОТЕРЕЯ И ТАНЦЫ!». И ниже, помельче: «С дозволения его превосходительства губернатора Аляски и с благословения епископа Алеутского и Аляскинского Тихона».

Хуц-Ги-Сати зевнул и отправился спать в кабину «Медведя».

Разбудил его колокольный звон.

Индеец поморщился, перевернулся на другой бок, накрылся подушкой.

Не помогало.

Пришлось вставать.

Утро выдалось по-осеннему прохладным, но на удивление солнечным.

Технику Хуц-Ги-Сати любил, потому решил посмотреть, что за звери здешние трактора, и отправился на звук колокола. Он уже понял, что в этом ненормальном мире все значимые дела местные рабы начинают с колоколов и молебнов.

Хуц-Ги-Сати припоздал, стоял на краю толпы, поэтому до него доносились только отдельные обрывки.

Вот снова зазвонили колокола, раздалось протяжное пение, поплыли над толпой какие-то знамена на палках.

Индеец мысленно застонал – еще и крестный ход, да сколько можно-то!

Однако он заметил, что самые хитрые уже потихоньку отделяются от толпы и двигаются за село – к полю, на котором и должны были проходить гонки.

Трактора были уже там.

И, вынужден был признать индеец, это были всем зверям звери.

Мощные, ухоженные, любовно украшенные и расписанные.

«Руссо-Балты» и «Фордзоны», могучие «Питерцы» завода Яковлева и «Пахари», что сошли с конвейеров Фрезе.

Публика активно обсуждала машины и экипажи, детвора восторженно ахала, молодежь заливисто свистела, поддерживая своих. Какой-то господин явно туристического вида попытался высокомерно бросить, мол, до Саратова-то или Краснодара, конечно, не дотягивают… Господина вытолкали взашей.

Неча тут умничать.

Бахнуло, заревели двигатели.

И разнеслось над полем заливистое: «Йухухухуху-у-у-у!!!»

Расписанный красными мустангами «Питерец» сразу вырвался вперед, и лишь теперь Хуц-Ги-Сати увидел, что за рулем его сидит остроносый бронзовокожий индеец в головном уборе из пестрых перьев. В таких непонятных наголовниках изображали вождей племен бледнолицые в дебильных вестернах.

Толпа взревела:

– Давай, Во-о-о-ождь!!!!!

Вождь дал!

Но, невероятно подпрыгнув на какой-то кочке, удержав машину буквально на одном колесе, его настигал зеленый «Руссо-Балт», кабину которого заполнял красномордый вислоусый мужичина в тельняшке и круглой шапке с красным плоским верхом. Хуц-Ги-Сати уже знал, что их называют kubanki и носят их только kazaki. Кто это были такие, он не очень понимал, но раз они выделялись из общей массы русских и тоже были пришлыми, решил их ненавидеть.

Казак и ряженый краснокожий пришли к финишу одновременно.

Дальше начались возня и толкание грудь в грудь, выяснение, кто же первый, болевшие за казака уже кидали шапки оземь и демонстративно закатывали рукава, местные копы свистели в свистки, обстановка накалялась, пока не выяснилось, что мужик в тельняшке и краснокожий в перьях уже втихую прибухивают из переданной кем-то бутыли.

Бутыль у победителей отобрали, прорвавшийся через толпу местный богатей Горелов заорал: «Обоим призы дам, не посрамили матушку Аляску!!!»

Мужиков подняли на помост, сунули в руки какие-то пакеты и вазы, после чего вдоль улиц протянулись столы, и село под разливы гармошек и рев радиоприемников с народными песнями принялось есть и пить.

Хуц-Ги-Сати тоже сунули в руки стакан.

Он его медленно и мрачно выцедил.

Пойло было забористое, от такого индеец впадал в тяжелую злобу и хотел правды.

Правды под рукой не оказалось, зато разбитная девица, хохоча, сунула ковш:

– На, колош, пробуй, тятькина медовуха! Нравится?

Не понравилась, но по башке дала знатно.

Индеец молча вернул ковшик и понял, кого надо искать.

Ряженый в перьях, конечно, нашелся на центральной площади, где чествовали победителей.

Ну как – чествовали.

Поили.

И кормили.

– Не, Вождь, ты погодь! Я ж тебя обошел, ну скажи! – хлопал того по плечу казак. Рюмка в руке Вождя подскакивала, расплескивая содержимое во все стороны, Вождь хохотал и отмахивался.

Хмельной его, добрый ко всему миру взгляд остановился на Хуц-Ги-Сати.

– Да ты ж колош! Родимый! Иди к нам! – раскрыл он объятья. Слева кто-то уже тянул индейцу стопку.

Водка и медовуха объединились и взорвались в голове Хуц-Ги-Сати.

– Я тлинкит! Я никогда не буду пить с предателем!

Судя по воцарившемуся рядом молчанию, к нему прислушивались. Его слова дошли хотя бы до нескольких сердец!

– Ты предал своих предков! Ты рядишься, чтобы выслужиться перед своими поработителями! Они… – он задохнулся. – Они убивали твой народ, а ты!..

Били его со смаком.

От души.

Поскольку вечер только начинался и народ еще кое-что соображал, даже не особо сильно покалечили.

Но Вождь обиделся сильно. Перья съехали ему на глаза, он все время поправлял их обеими руками, шатался и норовил носком тяжелого сапога заехать Хуц-Ги-Сати в живот.

Все кричал, что у него жена вообще татарка, да он за своих, за русских, порвет, да его дед…

Что там было с его дедом, Хуц-Ги-Сати уже не слышал и не очень помнил, как его выхватили за шкирку из толпы околоточные да сунули до утра в холодную.

Даже фельдшера вызвали…

Сволочи.

Дежневские называли родные места «городом дорог». Более поэтически возвышенные натуры, вроде предводителя местного дворянства, правда, предпочитали называть Дежневск «градом моста». Однако и они понимали, что Императорский мост тоже – дорога. Которая утыкалась в железнодорожный узел и портовые пакгаузы.

Между портовыми и «колесниками», конечно, шла постоянная грызня, но и те, и другие, если надо, объединялись, если кто-то пришлый пытался подмять город.

Народ в Дежневске обитал жесткий, деловой и ухватистый.

Но и гостеприимный.

Ежели ты к ним с душой, значит.

Об этом Хуц-Ги-Сати в один голос затирали Два Пуда и Гимнаст.

А потом и сам индеец вспоминал, когда прорывался к Дежневску через шторм.

Груз был срочный, так что, несмотря на штормовое предупреждение, Хуц-Ги-Сати решил рискнуть.

И невольно вспомнил слова Гимнаста – мол, как шторм, так видишь, как Господь гневается.

Индеец смотрел, как тяжелые, будто камни, тучи падают в море, как несутся ему навстречу полотнища ледяной воды, и проклинал свои тупость и упрямство.

Уговаривал «Медведя» держаться за мост всеми своими лапами.

Только разгрузившись, позволил себе выдохнуть и понял, насколько вымотался.

Так что «Фонарь» был тем, чем нужно. Простое заведение без затей. С недорогой выпивкой и незамысловатой сытной жратвой.

И