Провинциальный шпион - Евгений Васильевич Шалашов

Такая же зима, но не эта, не теперешняя. Сообщение в милицию о травме. Какой-то работник металлургического завода обнаружен без сознания в технологическом приямке, куда, по всей видимости, свалился по собственной неосторожности. Дежурный матерится и без всякой охоты собирает на выезд следственно-оперативную группу — милиции-то зачем эта производственная травма?

Я на то происшествие в первой своей жизни не выезжал. И даже не знал о нём. Только вечером, зайдя за какой-то надобностью в дежурку, услышал обрывок разговора, что сегодня на заводе ЧП, да ещё какое — японец в приямок упал, весь переломался. Так бы и помер там, потому что задвижку, которая в том приямке стоит, раз в год по обещанию могут проверить, а могут и не проверить. Да и жарища там ужасная. Место тёмное, людей поблизости нет. А японцы у нас не каждый день в приямки падают, так что здесь, почитай, международным скандалом пахнет.

Японец? Что-то много японцев стало в Череповце. Один у меня на участке проживал в бытность мою участковым. Этот вот чуть богу душу не отдал на советском металлургическом заводе. А что, если? Ну-ка, ну-ка, а не мой ли это японец, случайно? Я взял почитать скудный материальчик. Точно — Накамото Такаси. В больнице, куда его сразу же доставили, он маленько оклемался и сообщил следующее: по пути с работы недалеко от выхода со «Стана 2000» отошёл в сторонку завязать шнурок на ботинке и по собственной неосторожности свалился в приямок примерно на двухметровую глубину головой вниз. Потерял сознание. Когда очнулся, пытался звать на помощь, но безрезультатно. Самостоятельно выбраться не мог. Сколько пролежал там, оценить не в состоянии. Кажется — очень долго.

Я посмотрел протокол осмотра места происшествия — так, несколько формальных строк. В том числе про пресловутый приямок — расположен недалеко от входа в пешеходную галерею между «Станом 2000» и корпусом листоотделки. Насколько это «недалеко» и в какую сторону: то ли к югу, то ли к северу — не запомнилось.

Окажись на месте этого несчастного японца какой-нибудь Иванов — Петров — Сидоров, ничего бы голове от такого происшествия из моей первой жизни не сохранилось. Даже не сомневаюсь. Рядовой, ничем не запоминающийся случай. Но японец — это хороший флажок на память. Поэтому к концу нашего разговора с Пантелеевым я уже знал, где искать бедолагу. Вернее, предполагал.

Я рассуждал таким образом: японец уже пропал — такой вывод можно сделать, исходя из сказанного Пантелеевым. Это раз. Но он ещё не обнаружен, потому что сообщения в дежурной части пока нет. Это два. Значит — что? Значит, мы вправе предположить с определённой долей вероятности, что именно в этот момент он вполне может находиться на месте своего падения.

Но сказать об этом товарищу «соседу» я не могу. Всё просто: если японец окажется там, вопросы по поводу моего «колдовства» опять встанут в полный рост. А если подойти к этому делу без всякой сверхъестественной чертовщины, то в момент моего такого сообщения меня надо сразу брать за шиворот и трясти, трясти, трясти. Откуда знаешь об этом? А может, ты его, японца нашего ненаглядного, сам туда и пристроил? И ответить мне будет нечего.

Опять же, если моё сообщение не подтвердится, и японца там не окажется, начальству придётся всерьёз задуматься о моём психическом здоровье. Так что я вполне могу оказаться пациентом Кувшинова[1]. Задержусь я там или нет, неизвестно, но моя милицейская служба на этом безоговорочно закончится. Можно даже не сомневаться.

Поэтому всё придётся делать самому. Вот и думай теперь — сколь хорошо и полезно иметь такой «дар» — «послезнание»? Сплошные хлопоты. Можно, конечно, ничего не предпринимать. Пусть всё идёт своим чередом. Только где гарантия, что всё пойдёт по накатанному пути, как в той моей жизни? Я ведь уже давно убедился, что бывают, как говорится, нюансы. В первой «версии» событий Такаси, между прочим, окривел. Лишился глаза, бедолага. А если сейчас он и вообще душу отдаст своему японскому богу, уж не знаю, кто у них там самый главный по этому вопросу? Жалко, человек всё-таки, хоть и японец.

Из райотдела я направился прямиком на улицу Ломоносова. По ней до завода совсем близко — пара кварталов. Звуковым ориентиром мне был скрежет трамвайных вагонов, поворачивающих на улицу Мира. Впрочем, на фоне мощной производственной какофонии он совсем не казался таким уж противным.

Улица Ломоносова завершалась заводской проходной под номером пять. В последние годы моей предыдущей жизни проходная выглядела очень солидно: десяток «ручьёв» для одновременного прохода работников, автоматические двери, автоматические турникеты, стационарные алкотестеры, электронные пропуска, стекло и сталь. Даже проходной неловко называть — КПП, и никак иначе.

Пока же передо мной красовался утлый строительный вагончик со сквозным проходом и убитыми, не отдыхающими ни минуты дверями. Когда они в очередной раз открывались, в проёме становилась видна крепкая фигура тёти лет пятидесяти в тёмно-синем обмундировании ВОХРа. Я знал, что первостепенная задача каждого входящего-выходящего — показать пропуск, но держать его при этом так, чтобы не лишиться заветной корочки. По работному люду ходило множество правдивых (и не очень) историй, что сто́ит зазеваться маленько, как такая вот тётя — цап, и нет твоего пропуска. Можешь идти дальше, только будь спокоен — в цех обязательно прилетит бумажка, что ты был пьяный. Этим тётям будто бы за каждого нарушителя премию дают.

Идти через проходную и демонстрировать свою «ксиву» в мои планы не входило. В нынешнее постное время, когда воровать сырьё и продукцию металлургического предприятия никому бы и в голову не пришло, целостность ограждения завода была делом важным, но обеспечиваемым постольку — поскольку. Вот и я направился к прорехе в заборе совсем неподалёку от проходной. Самой прорехи видно не было, но мощно утоптанная тропинка подсказывала, что я на верном пути. Мы деликатно разминулись с идущим навстречу товарищем, и вот я на территории завода.

А дальше — в соответствии с планом, который я постарался максимально запомнить у наших участковых: слева — «сорт»[2], справа по ходу — «гнутики»[3], прямо — «Стан 2000». Вперёд!

Но далеко уйти я не успел.

— … ать!

Ровный заводской гул, не прекращающийся ни на минуту, вдруг изменил свою тональность, и до меня долетели заключительные звуки какой-то фразы.

Я повернул голову в сторону источника звука и обнаружил, что прямо на меня