Криминалист 12 - Алим Онербекович Тыналин

— Понимаю, Дуайт. Читай.

Барлоу прочел по памяти, глядя в сторону, сбился один раз.

Ван Дорн выслушал стоя, опираясь на трость.

— Я понял свои права, — сказал он, когда Барлоу закончил. — И от адвоката пока откажусь.

— Гарри, не дури.

— Дуайт. — Ван Дорн повернул к нему голову. — Мне семьдесят один год. Что мне даст адвокат? Выбьет для меня лишние четыре года вместо двух? Я это время могу и не прожить.

Он посмотрел на кофр, разбросанные датчики и сдвинутую раскладушку.

— Можно, я сяду?

Мы вышли из палатки и сели под навесом, где горела лампочка от генератора. Барлоу принес складные стулья. Один из помощников остался у входа, второй ушел к машине Ван Дорна, оформлять документы.

Ван Дорн сел, вытянув правую ногу вперед, положив обе руки на набалдашник трости.

Над каньоном стояла узкая полоса звездного неба. От плотины все также шел нескончаемый гул.

— Спрашивайте, агент, — сказал он.

— Двадцать первое августа тридцать пятого года, — сказал я.

Ван Дорн кивнул, будто ждал именно этого вопроса.

— Двадцать первое августа, — повторил он. — Ночная смена. Блок четыре, аризонское примыкание, отметка четыреста двадцать четыре.

Он помолчал.

— Знаете, чего вы не понимаете про ту стройку? — сказал он. — Вы думаете, мы так гнали ради денег подрядчика? Отчасти да. Но не только.

— А ради чего?

— Смотрите, каждый день простоя стоил штрафа по три тысячи долларов, — сказал Ван Дорн. — Тогда за воротами стояли пять тысяч человек, готовых на любую работу за четыре доллара в день. Тридцать пятый год, агент. Депрессия. Люди приезжали сюда из Оклахомы на телегах, с детьми, жили в палатках на берегу, в жаре при ста двадцати градусах, лишь бы их взяли на работу.

Он посмотрел на реку.

— Ковалик, Рейес и Барт монтировали закладные детали и трубопроводы охлаждения, — сказал он. — Работали в бадейном проеме блока, ставили решетку труб перед укладкой очередного слоя.

— Что произошло?

— Сорвалась подвесная площадка, — сказал Ван Дорн. — Лопнул хомут крепления. Их сбросило вниз, в шахту между опалубкой и уже уложенным массивом, футов на сорок. Насмерть всех троих, сразу.

Он произнес это спокойно, как произносил все технические подробности.

— Дальше, — сказал я.

— Затем пришел я, — сказал Ван Дорн. — Меня подняли с койки в час ночи. Я был инженером по укладке на этой зоне и мне полагалось принимать решение.

— И вы его приняли.

— Конечно. Слушайте внимательно, агент, потому что тут все важно.

Он поднял руку и стал загибать пальцы.

— Первое. Достать их оттуда это значит разбирать опалубку и вскрывать уложенный за смену слой. Двое суток работы минимум. Двое суток штрафа и остановки по всей аризонской зоне.

— Так, понятно, а еще что?

— Второе это расследование. — Он загнул второй палец. — Обрушение подвесной площадки с тремя погибшими это значит комиссия из Вашингтона, участие Управления шахт, то есть приостановка работ по всей высоте. В тридцать первом у нас уже был бунт и забастовка, компания еле выкрутилась. Вторая остановка означала бы пересмотр контракта.

— Понятно, было что-то еще?

— Да. — Он загнул третий палец и опустил руку. — Этих троих никто не ждал.

— Что это значит?

— Это значит то, что я сказал, — ответил Ван Дорн. — Ковалик приехал из Пенсильвании, семьи не имел, писем не получал. Рейес из Соноры, прибыл через границу, документы у него были не совсем в порядке, о нем никто бы не спросил. Барт вдовец, дети взрослые, в Айове, он им не писал два года. Я это знал, потому что изучил своих людей.

Он посмотрел мне в лицо.

— Вот что самое скверное во всей истории, агент. Не то, что я сделал. А то, что я тогда стоял ночью на бетоне и перебирал в уме, как лучше скрыть смерть погибших.

Барлоу отвернулся.

— Я велел бригадиру ночной смены подать марку «C», — сказал Ван Дорн. — Заполнитель до трех дюймов вместо девяти. Мелкий заполнитель лучше обтекает и плотнее ложится.

— Обтекает что?

— Тело разумеется, — чуть раздраженно ответил он. — Мы уложили слой поверх. Пять футов, как всегда. Работали своей бригадой, восемь человек. К шести утра, когда пришла дневная смена, поверх стоял готовый слой, принятый по журналу.

— Кто подписал приемку?

— Я и подписал, — сказал Ван Дорн. — Своей рукой. Химическим карандашом, если вам интересно, чернила в той сырости расплывались.

— А в ведомостях?

— В ведомостях против трех фамилий поставили «дезертировал». — Он положил ладони на трость. — Это стандартная отметка. За август тридцать пятого таких отметок в ведомостях больше сорока. Три лишних никого не заинтересовали.

— А деньги?

— Деньги остались в кассе, — сказал Ван Дорн. — Я об этом не подумал тогда. Подумал только через много лет.

— Когда вы вырезали страницы из журнала?

— В сорок девятом, — ответил он. — Когда получил постоянный ключ от архива и стал разбирать материалы строительного периода для исторической справки. — Он усмехнулся углом рта. — Знаете, что смешно? Я тогда лишний раз перечитал ту запись и убедился, что там нет ничего прямо изобличающего. Просто марка «C» на блоке, где полагалась «A» и три фамилии в примечаниях. Никто бы не заметил.

— Но на всякий случай вы все-таки вырезали их.

— Да, так уж получилось. — Ван Дорн смотрел на свои руки. — Лезвием, по линейке, чтоб ровно.

— Мистер Ван Дорн. Вы понимаете, что если бы вы не сделали этого, я бы, вероятнее всего, ничего не нашел?

Он молчал некоторое время.

— Понимаю, — сказал он. — Теперь понимаю. И про палатку этой девочки тоже понимаю.

— Расскажите про доктора Коул.

Ван Дорн выпрямился.

— Она пришла ко мне во второй раз с распечатками, — сказал он. — Я вам говорил правду, агент, в кабинете, до последнего слова. Я объяснял ей про рассеяние на заполнителе и про трубы. Я говорил ей это искренне, потому что я сорок лет объяснял себе то же самое.

— Что вы имеете ввиду?

— То есть я сам себе сорок лет доказывал, что там ничего нет. — Он