Криминалист 12 - Алим Онербекович Тыналин

Ему я жаловался.

— Спускался ночью, — сказал я, ковыряя вилкой. — Внизу пятьдесят пять градусов и сырость. Промок насквозь, прибор пришлось в чехол с силикагелем прятать.

— И как? Нашли что-нибудь?

— Да, есть кое-что. — Я вздохнул. — Не пойми чего. Ни на трубы не похоже, ни на швы.

— И что теперь?

— Теперь сижу и жду понедельника, когда привезут датчики. — Я отодвинул тарелку. — Знаете, что хуже всего, Рей? Записи у меня в одном экземпляре. Копирки с собой не вожу, а отправлять в Вашингтон такие цифры я не стану, там их потеряют либо не поймут. Так и живу с блокнотом в кармане.

— Так и будете держать в номере?

— Я решил ночевать ближе к плотине. — Я пожал плечами. — В палатке. По крайней мере, все будет в одном месте.

Осгуд покачал головой.

— Внизу всякий народ ходит, — сказал он. — Рыбаки, бродяги. У экологов вон прибор увели.

— Вы так думаете? — спросил я. — Я оставил данные там, но уже послезавтра перевезу в город. Надеюсь, палатку никто не тронет.

Осгуд посмотрел на меня как на дурачка, усмехнулся, но ничего не сказал. Я был уверен, что он разнесет весть о наивном агенте ФБР по всему городку.

К ночи слухи о том, что федеральный агент разбил палатку у реки, держит там немецкий сканер и блокнот с цифрами в единственном экземпляре и ждет другие датчики, услышали все, кто сидел за длинным столом в первый день.

Я лично убедился в этом.

Кэтрин Роум остановила меня в коридоре инженерного корпуса.

— Правда, что вы ночуете внизу?

— Откуда вы знаете?

— И правда, что вы держите там прибор?

— Кто вам сказал?

— Мид сказал, — ответила она. — А ему Осгуд. — Она посмотрела на меня внимательно. — Митчелл, я не дура.

— Я и не считал вас дурой.

— Мне прийти?

— Нет, — сказал я. — Внизу будет шериф с людьми, этого достаточно. А вот что вы можете сделать по-настоящему полезного, так это находиться на объекте и отметить в журнале, кто когда покидал территорию через невадский портал. Зафиксируйте точное время.

— Это я могу.

Барлоу приехал по моей просьбе в девять вечера.

Он привез двоих молчаливых помощников, лет по тридцать, поставил машину в двух милях выше по дороге, за скальным выступом, откуда ее не было видно с грунтовки.

— Условия такие, — сказал я, когда мы разложили на капоте схему. — Никто ничего не предпринимает, пока он не окажется внутри палатки и не начнет искать. Не на подходе, не у входа. Только внутри.

— Почему? — спросил Барлоу.

— Потому что подойти к палатке в открытом каньоне может кто угодно и потом сказать, что просто шел мимо, — ответил я. — А человек, стоящий на коленях над чужим ящиком и перебирающий чужие бумаги, объяснить это прогулкой не сможет.

Барлоу кивнул.

— А Хэнлон и его люди?

— Уехали в Лас-Вегас, я их попросил, — ответил я. — В лагере пусто. Их палатки стоят, генератор работает, я его специально не выключаю, пусть будет как обычно.

— Где будут находиться мои люди?

— Один на террасе выше по течению, за валунами, оттуда видно всю площадку. Второй у поворота грунтовки, метрах в трехстах, чтобы отсечь машину. Вы со мной.

— Где?

Я показал.

— Палатка Хэнлона. Она в двадцати футах от моей, вход обращен в ту же сторону. Оттуда мы будем видеть вход в мою палатку и все слышать.

— А в вашей?

— В моей никого не будет.

Барлоу посмотрел на меня.

— Митчелл. А если он начнет стрелять?

— Тогда мы возьмем его за покушение, — сказал я. — Это будет проще, чем то, на что я рассчитываю.

Солнце давно ушло за западную стену, каньон разом поглотила тьма. Температура быстро падала.

Глава 7

Шорох и стук

Днем на галечнике стояло семьдесят восемь градусов по Фаренгейту. К семи вечера пятьдесят.

К девяти сорок два, от воды тянуло холодом. Колорадо ниже плотины выходит из глубины водохранилища и держит около пятидесяти пяти круглый год. Над рекой стоял тонкий пар, в темноте его не видно, он ощущался кожей.

Я лежал в палатке Хэнлона на его раскладушке, поверх спальника, одетый, в куртке и ботинках.

Барлоу сидел у входа, привалившись спиной к ящику, со своей шляпой на коленях. Мы не разговаривали с одиннадцати часов.

Звуков в каньоне оказалось больше, чем я думал.

Река шла в сорока футах ниже площадки, шум не ровный, а с перекатами. Где-то вода бурлила на камнях, иногда стихала, этот рисунок все время менялся, будто река дышала.

Генератор под навесом стучал с частотой около полутора тысяч оборотов. Время от времени на нем менялась нагрузка, тогда лампочка под тентом мигала.

От плотины исходил гул.

В четверти мили от нее, внизу, под стенами, он звучал иначе, чем наверху, не как звук, а как давление, исходящее сразу с двух сторон, от стен каньона, отражающих его. Гул не менялся ни на минуту за все шесть часов, что я его слышал. Через час я перестал его различать, а потом снова начал, он показался громче.

Со стен что-то посыпалось.

Порода за день нагрелась на солнце до ста с лишним градусов. Ночью температура упала до сорока. Камни трескались от перепада.

Раз в несколько минут где-то наверху срывался камешек и падал, стуча по уступам. Сначала часто и звонко, потом реже, наконец плюхался в воду или замолкал в осыпи.

Первые два раза я приподнимался на локте. Потом привык.

Крамп говорил, что в тихую ночь у восточной стены слышно, как стучат молотки верхолазов. Я лежал и слушал, понимая теперь, откуда взялась эта история.

Камешки падали неравномерно, с паузами. В это аремя слух сам достраивал ритм.

Особенно если знать, что когда-то здесь работали люди на веревках над восьмисотфутовой пустотой. И кто-то из них упал в эту пустоту.

Около двенадцати часов по шоссе на гребне прошел грузовик. Звук пришел сверху, издалека, мы его слышали минуты две.

В половине одиннадцатого выше по течению плеснуло, крупно и тяжело. Барлоу шевельнулся.

— Бобер, — сказал он тихо. — Их тут развелось целые толпы.

И снова замолчал.

Небо в каньоне виднелось