Криминалист 12 - Алим Онербекович Тыналин

К прибору шли два датчика, цилиндры дюйма по два в диаметре, на толстых кабелях.

— Ультразвуковой дефектоскоп, — сказал Скарпетта, устанавливая ящик на кофр. — Работает так. Излучающий датчик посылает в бетон импульс упругих колебаний. Импульс идет через среду со скоростью около двенадцати тысяч футов в секунду, встречает границу двух сред и отражается. Приемный датчик ловит эхо. Экран показывает время прихода. Время умножаем на скорость, делим пополам и получаем глубину.

Он включил тумблер.

Прибор загудел, экран засветился зеленоватым, на нем побежала горизонтальная линия развертки, неровная и дрожащая.

— Вот вам вибрация, — сказал Скарпетта. — Шум. Придется усреднять по многим замерам.

Он достал банку с густой серой пастой.

— Контактная смазка. — Он мазнул на торец датчика. — Между датчиком и бетоном не должно быть воздуха, иначе весь сигнал отразится от поверхности и внутрь ничего не попадет.

Первый час ушел на тарировку.

Скарпетта работал методично, напоминая мне Чена. Он прикладывал датчики к стене в местах, где по чертежу заведомо ничего не было, снимал отсчет и записывал в блокнот.

Потом прикладывал там, где по чертежу шла труба охлаждения. Наконец на шве.

— Смотрите, — позвал он меня после сорока минут. — Вот эталон.

На экране, на бегущей линии, находился всплеск, острый, узкий и стабильный.

— Это труба, — сказал Скарпетта. — Однодюймовая, стальная, залитая раствором. Время прихода, вот отсчет. Считаем глубину, восемнадцать дюймов с небольшим. По чертежу труба на глубине полтора фута. Сходится.

— То есть прибор работает.

— Прибор работает, я знаю, что он показывает на известном объекте. Теперь можно смотреть неизвестноеДальше пошла разметка.

Мы натянули по стене шнур с узлами через фут и стали двигаться по горизонтали, точка за точкой, снимая отсчет в каждой. Роум записывала.

Скарпетта диктовал. Я держал фонарь и подавал контактную пасту.

Работа шла медленно. По три минуты на точку.

Через полтора часа у меня застыли пальцы, а рубашка под курткой промокла от здешней сырости и стала холодной.

Мы прошли двенадцать футов по горизонтали.

Отражения шли ровно и предсказуемо. Трубы на расчетных глубинах, шов на расчетном месте, слабое рассеяние на крупном заполнителе, тот самый шум, о котором говорил Ван Дорн.

На тринадцатом футе экран изменился.

Скарпетта, диктовавший отсчеты ровным голосом, замолчал на середине слова.

— Повторите, — сказал я.

Он снял датчики, вытер стену, наложил свежую пасту и приложил заново.

Всплеск стоял на прежнем месте.

Не такой, как от трубы. Труба давала узкий острый пик, отражение от гладкой цилиндрической поверхности с резкой границей. Этот сигнал шел широким, размытым, с несколькими вершинами внутри огибающей.

— Отсчет, — сказал Скарпетта хрипло. — Время прихода вдвое больше, чем от трубы. Глубина… — Он посчитал в блокноте карандашом. — Шестнадцать футов и три-четыре дюйма от поверхности.

Роум подняла голову от чертежа.

— На этой глубине по чертежу ничего нет, — сказала она. — Ближайшая труба на четырнадцати футах, следующая на двадцати. Между ними сплошной бетон.

— Двигаемся, — сказал я.

Мы прошли еще девять футов, снимая отсчеты через каждые шесть дюймов.

Аномалия имела границы.

Она началась на тринадцатом футе, шла до пятнадцати с половиной, потом оборвалась. Через фут началась снова и держалась два фута.

Потом опять пропала. Наконец появилась в третий раз и расстоянием в полтора фута.

Три области. С промежутками.

— Скарпетта, — сказал я. — Что это может быть по физике?

Он не ответил сразу. Стоял, глядя на экран, и жевал губу.

— Давайте по порядку, — сказал он наконец. — Отражение возникает на границе сред с разным акустическим сопротивлением. Сопротивление это плотность, умноженная на скорость звука в среде.

— Дальше.

— Сталь дает сильное отражение и узкий пик, потому что граница резкая и поверхность гладкая. Пустота, то есть воздух, дает почти полное отражение, весь сигнал возвращается, за ней ничего не видно. — Он показал на экран. — А тут что-то другое. Отражение частичное, сигнал за ним проходит дальше и приходит снова, вот, видите вторую группу. И огибающая размытая.

— Что это значит?

— Это значит, там среда с сопротивлением ближе к бетону, чем у стали и у воздуха, но все же отличным, — сказал Скарпетта. — С неровной, сложной границей. Поверхность не гладкая, отсюда несколько вершин.

— Это не вода?

— Вода дала бы другую картину и не держалась бы обособленными областями. — Он покачал головой. — Мешок с водой в бетоне за сорок лет не сохранится, вода уйдет по капиллярам.

— Дерево? Остатки опалубки?

— Может быть. — Он повел плечом. — Дерево по сопротивлению как раз в этом диапазоне. Забытый щит опалубки, забутовка… Но щит был бы плоским и дал бы прямую границу, а тут границы кривые и области замкнутые.

Роум сказала тихо:

— Три области.

Никто ей не ответил.

— Размеры можете посчитать? — спросил я.

Скарпетта склонился над блокнотом и считал минут десять, сверяя по своим отсчетам.

— Грубо, — сказал он. — Очень грубо, потому что я меряю с одной поверхности и не знаю формы. Но по протяженности вдоль стены и по разбросу глубин выходит так. Первая длиной около пяти с половиной футов, вторая около шести, третья примерно пять футов. Толщина у всех порядка полутора-двух футов.

Он поднял голову.

— Все три вытянуты в одном направлении и лежат примерно на одной глубине. Как будто их укладывали.

Мы стояли втроем в узкой галерее на глубине пятисот футов ниже реки, вокруг гудел бетон.

Со свода капала вода.

— Дублируем, — сказал я. — Все три области, полный цикл, заново, с чистой разметкой. Хочу, чтобы у нас было два независимых прохода.

— Это еще два часа, — сказал Скарпетта.

— У нас есть время до пяти утра, — сказала Роум. — В пять приходит первая смена.

Второй проход дал то же самое, с расхождением в отсчетах меньше пяти процентов.

К четырем утра Скарпетта дописал протокол, четыре страницы от руки, с таблицей отсчетов, расчетом глубин, описанием методики и с оговоркой о погрешности. Внизу он расписался и поставил дату.

— Что вы напишете в выводах? — спросил я.

Он подумал.

— Я напишу то, что имею право написать, — сказал Скарпетта. — Что в теле блока номер четыре на глубине шестнадцати футов от поверхности