Наследник без искры - Владимир Снигур

— Ради тебя. Михаила. Варвары. Хочу узнать Егора и Елену, если они позволят. Хочу хотя бы раз пожить после проекта.

— Тогда этого достаточно.

— Суд может решить иначе.

— Суд определяет имущество. Не твою жизнь.

— Моя жизнь удерживает имущество.

— Пока мы соглашаемся с формулировкой.

— Ты предлагаешь отказаться от имени Александра?

— Нет.

— От тела?

— Нет.

— Что тогда?

— Завершить право собственности, не завершать жизнь.

— Документ связывает.

— Документ написал человек, который считал смерть единственной границей передачи.

— Я.

— Ты изменился.

Александр смотрел на механическое сердце под рубашкой.

— Если перепишу, Кирилл назовёт подделкой.

— Не переписывай прошлое. Откажись сейчас от права, которое оно сохраняет.

— Передать товариществу нельзя до смерти.

— Можно отказаться в пользу нераспределённой наследственной массы.

Воронцов услышал и вошёл.

— Тогда старшая ветвь примет автоматически.

— Если Кирилл тоже откажется.

Из соседней комнаты донёсся смех.

— Он не откажется, — сказал Александр.

— Настоящий Кирилл может.

— Род вернётся, как только предложат имущество.

— Значит, разговаривать в нулевом поле.

Эва принесла кварцевый обруч.

Кирилла посадили в центре пустой сборочной камеры. Нулевое поле погасило родовую искру. Мужчина стал выглядеть старше. Двадцать лет использования тела оставили следы, которые золотая функция скрывала: седину, истончённую кожу, дрожь рук.

Александр вошёл один.

Братья долго смотрели друг на друга.

— Ты жив, — сказал Кирилл.

— Частично.

— Удобно.

— Нет.

— Из-за тебя они взяли моё тело.

— Знаю.

— Нет. Ты выбрал сына вместо рода и оставил мне старшую ветвь.

— Я думал, ты справишься.

— Я пытался.

— И подписал приказ об убийстве.

Кирилл сжал кулаки.

— Моя рука.

— Твоё сопротивление было недостаточным.

— Это сказал Воронцов?

— Ты.

Кирилл отвернулся.

— Чего хочешь?

— Чтобы ты отказался от старшего права на мастерскую до суда.

— Тогда всё получат рабочие.

— Временно.

— А если суд оправдает?

— Сможешь требовать долю.

— Ты просишь отказаться от единственного, ради чего меня держали двадцать лет.

— Именно.

— Тогда они победили зря.

— Их победа не становится твоей жизнью только потому, что длилась долго.

Кирилл посмотрел на брата.

— Ты всегда говорил как хороший человек, когда за последствия платил кто-то другой.

Александр не возразил.

— Когда спрятал фамилию Вяземских, я остался разбираться со столицей. Когда разомкнул Михаила, проект взял меня. Когда составил завещание, не сообщил семье.

— Да.

— И теперь пришёл просить.

— Да.

— Почему не приказываешь как младший владелец?

— Не имею права.

— Почему не обещаешь прощение?

— Не могу.

— Что получу?

— Возможность впервые решить не как родовая функция.

— И тюрьму.

— Возможно.

Кирилл усмехнулся.

— Ненавижу это слово.

— Я тоже.

— Лжёшь. Твоя семья полюбила его.

— Моя семья?

— Михаил, Варвара, их люди.

— Они не «мои».

— Уже научился.

Кирилл попросил бумагу.

Воронцов принёс, но не вошёл в поле. Кирилл собственноручно написал отказ от немедленного старшего права до окончания суда. Указал, что решение принято в нулевом поле без доступа родовой функции.

— Подпись? — спросил Александр.

— Какую фамилию?

Вопрос вернулся.

— Ту, которую считаешь своей.

Кирилл написал:

«Кирилл Павлович Вяземский».

Потом добавил:

«В уездной записи — Ярецкий. Обе относятся ко мне, но ни одна не подписывает вместо меня».

Александр забрал лист.

— Спасибо.

— Не благодари. Я хочу увидеть, как рабочие провалят заказ.

— Это уже достаточно личное желание.

— Убирайся.

До окончания отсчёта оставалось шесть часов.

Карсавин согласовывал условия банка. Он потребовал процент с заказа Ротенбурга, место наблюдателя в товариществе и гарантию, что защитный размыкатель не будет бесплатно передан другим городам.

— Наблюдатель без права решающего голоса, — сказала Эва.

— Тогда без кредита.

— Первый платёж уже обеспечен.

— Золотом с деревьев?

— Проверили. Это смола.

— Вы пытались расплатиться смолой?

— Я объявила, что не проверяли.

— Справедливо.

В итоге поручительство дал не город.

Архивные граждане добровольного сна предложили часть сохранённой материи в обмен на будущие механические интерфейсы. Каждый договор заключался отдельно. Кто-то вносил больше, кто-то отказывался. Банк получил не души и не память, а право на изготовленные корпуса после личного подтверждения заказчиков.

Карсавин перечитал условия.

— Раньше сделки были проще.

— Поэтому вы чуть не стали соучастником убийства, — сказал Воронцов.

— Я не заказывал.

— Финансировали систему, не задавая вопросов.

— Банкир не может проверять каждую монету.

— Тогда иногда будет отвечать за то, что предпочёл не знать.

Карсавин подписал.

— Суд установит.

— Именно.

До рассвета временное товарищество набрало восемьдесят три подписи «за», девятнадцать «против» и семь «недостаточно сведений». Последним дали доступ к счетам и ещё два часа. Пятеро изменили ответ на «за», один — на «против», один остался при своём.

— Большинство? — спросил пристав.

— Для временного управления достаточно согласия работников, которые принимают ответственность, — ответил Воронцов. — Несогласные сохраняют трудовые договоры или получают выплату при выходе.

— Кто определил?

— Они сами.

— Тогда зачем подпись государства?

— Чтобы сильная сторона не переписала условия завтра.

Пристав долго читал.

Потом поставил уездную печать.

Эва поставила знак Ротенбурга рядом.

Два правовых режима встретились на одном листе, не сливаясь.

Защитный размыкатель показал:

«ДО ПЕРЕДАЧИ: ТРИ ЧАСА».

— Почему не остановился? — спросил Михаил.