Фантастика 2026-151 - Сергей Тамбовский

Я вздохнул.

— Есть вариант похоронить с почестями. Только голову сначала отрубить, на всякий случай.

Она посмотрела на меня с прищуром.

— За что ты его так не любишь?

Я пожал плечами.

— А за что мне его любить? Я вообще не понимаю, зачем он за мной увязался.

Настя чуть улыбнулась.

— Оберегает тебя от бед.

Я хмыкнул.

— Или навлекает их на меня.

Она кивнула.

— Такое тоже исключать не стоит.

Я посмотрел на птицу ещё раз, потом аккуратно положил её обратно.

— Ладно. Очнётся — сам расскажет, какую роль он здесь играет.

Попугай тихо храпнул.

И на секунду в лагере стало почти спокойно.

***

Все кроме попугая уде поглядывали в сторону границы, даже пленники.

Никто не суетился, не повышал голос, не пытался шутить через силу. Люди собирались быстро, чётко, будто боялись задержаться на одном месте дольше, чем нужно. Даже те, кто обычно держался свободно, теперь двигались иначе — чаще оглядывались, реже отвлекались, внимательнее следили за тем, кто проходит рядом и что делает.

Вчерашняя попытка отравления не расколола отряд, но что-то в нём всё же сломала. Снаружи люди остались теми же: те же лица, та же броня, те же привычки. Только теперь каждый хоть раз, но косился на чужую кружку, на котёл, на человека, который сидел рядом у костра. И это уже ничего хорошего не обещало.

Пленных тоже взяли с собой.

Как вещь, которую пока не решили, выбросить или использовать. Их посадили на лошадей, связали так, чтобы не свалились, и никто даже не делал вид, будто это временная мера. Командир отряда не передумал. Мысль о приманке ему явно нравилась всё больше. Проводник этим был недоволен, но спорить перестал. Видимо, решил, что здесь бесполезно ломать чужие принципы, когда у каждого своя мера того, что допустимо.

Я смотрел на это и в который раз убеждался: люди редко расходятся в том, что такое зло. Гораздо чаще они по-разному решают, когда именно его уже можно считать рабочим инструментом.

Выдвинулись быстро. Сначала дорога шла через лес, и там всё выглядело почти нормально. Утренний воздух был свежим, земля ещё держала ночную прохладу, ветки покачивались над головой, местами солнце пробивалось сквозь листья узкими полосами. Лошади шли ровно, бойцы молчали или переговаривались совсем тихо, будто не желали тревожить место раньше времени.

Потом лес начал редеть.

Деревья стали ниже, промежутки между ними шире, а сама дорога — заметнее. Всё чаще попадались вытоптанные участки, где трава уже не поднималась. В стороне от тропы виднелись старые стоянки: круги потемневшей земли, обложенные когда-то камнями очаги, полусгнившие жерди, вбитые в землю. Несколько раз мы проезжали мимо таких мест, и каждый раз становилось ясно, что раньше здесь ходили часто и охотно.

Сейчас же этот путь выглядел так, будто ещё жив, но уже никому не принадлежит. Люди всё ещё им пользовались, но делали это с оглядкой, без прежней уверенности. Дорога не была брошенной, но и безопасной её уже никто не считал.

Попугай, как назло, именно в такие моменты становился особенно разговорчивым.

Он какое-то время летел молча над колонной, потом уселся на сухую ветку у обочины, дождался, пока мы поравняемся, и с важным видом заявил:

— Обожаю людей. Сначала находят беду, потом собирают совет, как бы всей толпой в неё влезть.

Никто ему не ответил.

Тогда он перелетел ближе и продолжил уже громче:

— Если бы у двуногих было чуть больше ума, они бы дороги перекрывали, таблички ставили и пили вино в безопасности. Но нет. Обязательно надо героически дохнуть по очереди.

Я хмыкнул.

— Не спеши. До вина мы ещё не добрались.

Попугай повернул ко мне голову.

— А жаль. Судя по вашим планам, это был бы лучший исход.

Пётр впереди что-то буркнул себе под нос, но в разговор не полез. Настя только покосилась на птицу, потом на меня и усмехнулась.

— А ведь он сейчас не так уж и неправ.

— Меня это и раздражает, — ответил я.

Дальше дорога пошла между холмами, зарослями и открытыми участками, где ветер уже гулял свободнее. Слева и справа всё чаще попадались следы старого движения: глубокие колеи, продавленные копытами участки, вытоптанные тропы, уходящие чуть в сторону и снова возвращающиеся к основному пути.

Это место жило дорогой.

И одновременно убивало её.

Чем дальше мы шли, тем явственнее проступало странное ощущение: здесь давно всё должно было окончательно опустеть, но люди всё равно продолжали лезть. Потому что выгодно.

Попугай ещё раз сел на седло Петра, качнулся вместе с лошадью и, не дожидаясь приглашения, сообщил:

— Я вот чего не понимаю. Если тварь не могут убить, зачем к ней вообще ходить?

— Деньги, — коротко бросил кто-то из охотников впереди.

— А-а, — протянул попугай с видом мудреца. — Значит, болезнь старая. Тогда шансов у вас нет.

Я усмехнулся, но внутри было не до смеха.

Мне уже не нравилось, куда всё это идёт. Слишком много людей, слишком много лишней уверенности, слишком знакомое желание решить опасную проблему с наскока, лишь бы не менять привычный порядок. Обычно такие истории плохо заканчиваются даже тогда, когда все действуют из лучших побуждений. А здесь лучшие побуждения, похоже, вообще не участвовали.

К полудню мы вышли на участок, который когда-то действительно был дорогой.

Не тропой, не просекой, не наспех протоптанным направлением между деревьями, а именно дорогой — с колеями, шириной под повозки и следами старого обустройства. Только теперь от неё осталась изломанная полоса земли, размытой, продавленной, местами провалившейся так глубоко, будто её долго и с удовольствием добивали всем, что имелось под рукой.

Я сначала машинально подумал про магический бой. Земля в нескольких местах была вспучена, в других — наоборот просела, края осыпались, кое-где торчали корни, обнажившиеся после того, как слой грунта просто съехал в сторону.

Но стоило присмотреться внимательнее, и всё вставало на место.

Дожди. Тяжёлые караваны. Отсутствие ремонта. Паника, когда люди пытались развернуться или проскочить опасный участок быстрее остальных. Никакой высокой магии. Обычное человеческое упрямство, помноженное на плохую погоду и жадность.

Когда такую дорогу перестают поддерживать, она недолго думает, прежде чем превратиться в ловушку.

Мы двигались медленнее. Лошади уже сами выбирали, куда ставить ноги, и не спорили с поводом. По пути попадались следы прошлых попыток пройти здесь. Сначала я заметил обломок телеги — боковина, ушедшая в кусты, с почерневшим от времени деревом. Потом — кости