Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

— Родители одной из них — или всех сразу — и есть организаторы убийства Веславы, — закончил он.

Я почувствовал, как холод пробирается под одежду — но это был не мороз. Это был страх. Страх из-за осознания того, что я оказался в центре паутины, сотканной из лжи, предательства и смерти. Паутины, из которой невозможно выбраться, где каждое движение лишь сильнее затягивает липкую ловчую сеть.

Я вспомнил испуганное личико младшей сестры Веславы, которую Император объявил моей будущей женой.

— А если я откажу и объявлю, что помолвлен с дочерью Императора? — спросил я, хотя уже знал ответ и на этот вопрос.

Волховский посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором на этот раз не читалось жалости или сочувствия.

— Ты станешь следующей жертвой!

Глава 9

Грязные тайны

Кабинет Апостольного князя Псковского стоило разгромить уже только для того, чтобы ничего не напоминало о старом владельце. Я довершил начатое во время боя с Волховским в тот же вечер, и сделал это не из каприза или мальчишеского желания что-то сломать. Мне было нужно уничтожить вещественные напоминания о человеке, который уничтожил мою семью, который хладнокровно вырезал всех, кого я любил, а затем имел наглость называть меня своим сыном.

Кабинет преобразился до неузнаваемости. Вместо старой рухляди появилась современная мебель. Широкий стол из светлого дерева, лаконичный и функциональный, без излишней вычурности. Удобные кресла для посетителей, обитые черной кожей. Книжные шкафы со стеклянными дверцами, за которыми стояли не древние фолианты, а современные справочники и документы, отпечатанные типографским способом.

На пол постелили новые ковры — практичные, заглушающие звук шагов. Они были темно-серыми, с серебряным геометрическим узором, а не с неизменной весельной ладьей, плывущей по волнам. С потолка лился электрический свет, холодный и яркий, не оставляющий теней.

Я оставил лишь старое кресло — то самое, в котором сидели поколения Псковских князей до меня. Оставил не из сентиментальности и не из уважения к традициям — скорее как напоминание самому себе. Я дал себе зарок заменить его лишь тогда, когда почувствую, что реальная власть в княжестве полностью сосредоточена в моих руках.

Сидя в кресле, принадлежавшем человеку, которого я ненавидел всей душой, я буду помнить, что не все еще закончено. Что впереди — долгий путь. Что власть, доставшуюся такой дорогой ценой, еще предстоит укрепить, защитить и приумножить.

Я посмотрел на ярко освещенное лицо сидящего передо мной Ивана Федоровича Козельского и осознал, что в ярком электрическом свете он выглядит гораздо старше своих семидесяти трех лет.

Морщины на его лице казались глубже, чем при свечах, а пигментные пятна на висках и лбу проступили отчетливее. Седые волосы, аккуратно зачесанные назад, отливали не благородным серебром, а тусклой желтизной. Глаза за стеклами очков в тонкой металлической оправе казались блеклыми и выцветшими, словно из них вместе с годами вытекла сама жизнь.

Старик держался прямо. Его спина не сгибалась под тяжестью прожитых лет, плечи были развернуты, а руки — сложены на коленях с достоинством опытного царедворца, привыкшего часами ждать аудиенции у высокопоставленных особ.

Козельский не был красив даже в молодости. Узкое, вытянутое лицо с длинным носом и тонкими бескровными губами. Подбородок, уходящий в дряблую шею. Уши — большие, оттопыренные, с мясистыми мочками. Но в нем проявлялась особая порода, которую невозможно ни купить, ни подделать — порода человека, всю жизнь купавшегося во власти, испившего ее яд и выжившего.

— Я изучил записи Веславы, которые вы любезно мне передали, — начал я, перебирая на столе стопку ровно исписанных листов.

Почерк моей покойной жены был мелким и аккуратным, почти каллиграфическим — почерком человека, привыкшего к систематической работе с документами. Она вела эти записи в течение месяца, фиксируя каждый аспект управления княжеством, каждую значимую финансовую операцию, каждое кадровое решение. И чем глубже я погружался в них, тем яснее понимал, насколько сложным и запутанным был механизм власти, который мне предстояло себе подчинить.

— Записи оказались весьма познавательны, — продолжил я, откладывая бумаги в сторону. — И благодаря им я понял, что ошибался по поводу должности, которую вы занимали при моем…

Я поморщился, потому что едва не сказал «при моем отце». Фраза застряла в горле, словно горький ком желчи. Игорь Псковский не был мне отцом — был лишь тем, кто когда-то оплодотворил мою мать. Биологическим источником половины моих генов, не более того. Настоящим отцом я по-прежнему считал князя Изборского — человека, который меня вырастил, который учил держать меч и ездить верхом, который читал мне сказки на ночь и утирал слезы после бесконечных тренировочных боев.

— Вы были правой рукой Апостольного князя и фактически управляли администрацией княжества⁈ — торопливо закончил я.

Козельский выдержал мой взгляд. Его бледные веки за стеклами очков не дрогнули, губы не шелохнулись.

— Все так, мой князь, — старик уверенно кивнул. — Я служил Роду Псковских всю свою сознательную жизнь. Пятьдесят четыре года при дворе, если быть точным. Начинал мелким писцом в канцелярии при деде нынешнего… Простите, при деде покойного князя. Дослужился до управляющего при его отце. А при Игоре Владимировиче стал его правой рукой.

Он замолчал, ожидая моих следующих вопросов. В этом молчании не было ни подобострастия, ни вызова — лишь терпеливое ожидание. Козельский явно привык к такой манере общения с князьями: отвечать только на заданные вопросы, не болтать лишнего и держать язык за зубами. Ценное качество для человека его положения.

Я поднялся из скрипучего кресла и подошел к окну. За толстым стеклом открывался вид на внутренний двор Кремля — заснеженный, пустынный, освещенный лишь редкими фонарями.

— Давайте очертим круг ваших текущих обязанностей, — сказал я, не оборачиваясь. — Чтобы я понимал, кому отдавать приказы и кто будет нести ответственность за их исполнение.

Я услышал, как Козельский пошевелился в кресле — едва уловимое шуршание ткани о кожу.

— Мне подчиняются все гражданские службы княжества, — ответил он после недолгого раздумья. — Казначейство, суды, почта, дорожные службы, городские управы, сборщики податей и прочие. Все чиновники, от самого мелкого писца до городских голов, получают жалованье из моих рук и отчитываются передо мной. Военные, за исключением Императорской гвардии, всегда подчинялись только лично Апостольному князю.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Учитывая, что вы только приступили к управлению княжеством, — продолжил он тише и осторожнее, —