Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

— По-вашему, полноценный союзнический договор с распределением полномочий между Апостольным и зависимыми княжествами невозможен? — спросил я, хотя заранее знал ответ на этот вопрос, знал его так же ясно, как собственное потерянное имя.

Волховский лукаво улыбнулся — словно я сказал что-то невероятно наивное и оттого забавное, словно ребенок спросил, почему небо голубое.

— Ну, почему же, бумага стерпит все, — произнес он с той особой интонацией, которая превращает любое утверждение в свою противоположность. — Можно написать какие угодно красивые слова о равенстве и братстве, о взаимном уважении и справедливом распределении полномочий и финансов. Ты же изучал историю государства российского, как и мой непутевый правнук? А если изучал, то должен помнить, что такие союзы всегда распадались. Рано или поздно, но всегда — без единого исключения. А слишком демократичный апостольный князь отправлялся в погребальный костер в результате сомнительной смерти! Внезапная болезнь, несчастный случай на охоте или во время сражения с Тварями, отравление на пиру — способов избавиться от неудобного правителя придумано немало.

Он был прав, и я понимал это. Демократия и почти абсолютная княжеская власть несовместимы — как огонь и вода, как свет и тьма, как жизнь и смерть. Это аксиома политики.

— Только жесткая вертикаль и постоянная демонстрация силы? — спросил я, хотя это был скорее не вопрос, а констатация факта.

— Кнут и пряник — формула известна со времен твоего тезки по прозвищу Мудрый, — Волховский остановился, отпустил мой локоть и повернулся к старой ели, на ветвях которой недовольно цокала пушистая рыжая белка, потревоженная нашим присутствием.

Зверек смотрел на нас черными глазками-бусинками, в которых читались одновременно любопытство и настороженность — как у князей, еще недавно оценивающих меня во дворце. Его рыжий хвост мелко подрагивал от напряжения, распушившись на морозе, а цепкие лапки крепко держались за промерзшую кору, готовые в любой момент унести своего хозяина прочь от потенциальной опасности.

— А еще ты должен заставить их конкурировать между собой, — задумчиво произнес старик, не отводя взгляда от белки, словно разговаривал с ней, а не со мной. — Спорить и взывать к справедливому суду! Пусть они грызутся друг с другом за твое внимание, за твою благосклонность, за крохи с твоего стола. Пусть интригуют друг против друга, пишут доносы, ищут компромат, выискивают малейшие проступки соперников. Пока они заняты междоусобными склоками, пока видят врага друг в друге — им будет не до заговоров против тебя.

— А справедливый суд должен буду вершить я? — уточнил я, усмехнувшись.

— А кто же еще? — Волховский повернулся ко мне, и в его выцветших голубых глазах мелькнуло что-то похожее на детское озорство. — Верховный судья, последняя инстанция, голос справедливости — все это должен быть ты. И только ты. Никаких советов, никаких коллегий, никаких голосований. Твое слово — закон. Твое решение — окончательно и обжалованию не подлежит. Это тяжелое бремя, я знаю. Но иначе нельзя. Любая альтернатива — путь к хаосу и распаду, к междоусобицам и крови.

Я помолчал, обдумывая услышанное. Морозный воздух холодил щеки, а мысли роились в голове как потревоженный рой пчел — хаотичные, противоречивые и пугающие. Старик говорил дело — в этом не было ни малейшего сомнения. Но меня терзал другой вопрос, который не давал покоя с того самого момента, как Волховский начал помогать мне и давать советы — вопрос, ответ на который мог изменить все.

— Почему вы мне помогаете? — спросил я, глядя ему прямо в глаза, пытаясь прочесть правду в их холодных глубинах. — Из-за правнука или по приказу Императора?

Вопрос повис в морозном воздухе, и несколько секунд старик молчал, словно взвешивая, стоит ли отвечать честно, стоит ли открывать карты. Его лицо было непроницаемым, как маска из пожелтевшей, изрядно помятой бумаги, за которой скрывались десятилетия опыта в искусстве придворных интриг.

— Я мог бы соврать, что делаю это по зову сердца, и ты бы мне поверил, — наконец произнес старый князь, и в его голосе прозвучала неожиданная искренность, которая удивила меня больше любых слов. — Но это не главный мотив, как и два, упомянутых тобой.

Волховский цокнул на белку, и зверек отпрянул от него, испуганно дернув хвостом. Через мгновение белка унеслась вверх по стволу и исчезла в густых ветвях, оставив после себя лишь легкое покачивание еловых лап и осыпающийся снег.

— В Империи назревает смута, — продолжил старик. — Она похожа на огромный кипящий котел с крепко привинченной крышкой. Пар рвется наружу, давление растет с каждым годом, с каждым месяцем, с каждым днем, но Новгородские уповают на прочность конструкции. Вот только крепления за столетия расшатались, проржавели, ослабли, и недалек тот день, когда случится взрыв, который уничтожит нас всех — и правых, и виноватых, и праведников, и грешников.

Он замолчал, глядя куда-то вдаль — туда, где за древними стенами Кремля раскинулся город с его тысячами обитателей, а за городом — необъятные просторы Империи.

— Государство распадется, — размеренно произнес старик, словно зачитывал приговор. — Сначала на Апостольные княжества — это произойдет очень быстро, за считанные дни, как только ослабнет хватка центральной власти. А затем — на множество более мелких образований, на удельные княжества и баронства, на вольные города и разбойничьи владения, и превратится в лоскутное одеяло, какой Россия была до Олега Мудрого. До того Олега, который тысячу лет назад объединил разрозненные земли в единое государство и заложил фундамент Империи, простоявшей все эти столетия.

Я нашел взглядом мелко подрагивающий рыжий хвост в зеленых ветвях — белка устроилась на верхней ветке и теперь наблюдала за нами сверху, и криво улыбнулся. Зверек напомнил мне меня самого — такой же испуганный, такой же затаившийся, такой же беззащитный перед силами, которые невозможно контролировать, невозможно объять и невозможно победить.

— Чтобы убедиться, что в российской власти что-то подгнило, достаточно побывать на Дне Рождения Императора, — сказал я, вспоминая пышное празднество в Новгороде, похожее на поминки безруней. — Вы хотите, чтобы я активно ввязался в предстоящую смуту?

— Отнюдь, — Волховский покачал седой головой, и несколько снежинок, запутавшихся в его редких волосах, осыпались на пушистый соболиный воротник.

— Только что вы давали мне советы, как править княжеством, и я думаю, что наш Император следует им же, — я криво улыбнулся. — Кнут и пряник, разделяй и властвуй⁈

— Все верно, —