Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

безумный, на последних крохах сил. Клинок, входящий в его плоть. Хруст разрубаемой кости. Его крик — не от боли, а от неверия. Голова князя, катящаяся по камню, оставляя за собой кровавый след.

И потом — темнота. Густая, вязкая, милосердная темнота, в которой не было ни боли, ни страха, ни тяжести ответственности, что давила на плечи с того момента, как я ступил на порог этого проклятого дворца. Только покой. Только тишина. Только блаженное забвение.

Погребальный костер, как и бушующее пламя, мне привиделись. Я лежал на кровати в собственной спальне — огромной, непривычно роскошной комнате с высоким потолком и тяжелыми бархатными портьерами на окнах, которые не пропускали ни единого луча света. Толстое пуховое одеяло укрывало меня до подбородка, а в камине напротив кровати потрескивал огонь, отбрасывая пляшущие тени на стены, украшенные старинными гобеленами.

Надо мной наклонился встревоженный княжич Волховский. Мой адъютант Алексей, а не убитый мной Александр. На мгновение их лица слились в одно — одинаковые серые глаза, внимательные и чуть насмешливые; одинаковый разлет бровей; одинаковая линия подбородка, выдающая упрямство и своенравие; одинаковая посадка головы — гордая, надменная, почти вызывающая.

— Очнулся, наконец! — сказал Волховский и улыбнулся — широко, открыто, с той наглой непосредственностью, которая так раздражала меня в первый день нашего знакомства. — Вот что водка животворящая делает!

Он взял с тумбочки пустую бутылку и продемонстрировал ее мне с видом победителя. Темное стекло блеснуло в свете камина, и на этикетке я узнал дорогую марку — ту самую, что Алексей притащил в мой кабинет в день нашего знакомства.

— Ты же дал мне слово, что пить больше не будешь… — прохрипел я, и собственный голос показался мне чужим — горло саднило, словно я несколько часов отдавал команды.

— А я и не пил — ею тебя от крови оттирали! — обиженно ответил он, скривив губы в притворной обиде. — Вообще-то это была жертва с моей стороны. Великая жертва! Ты хоть представляешь, сколько стоит эта бутылка?

— Оттирали? — переспросил я и осознал, что лежу голый под толстым одеялом.

— Только не говори, что оттирал ты…

Мысль о том, что Алексей видел меня обнаженным и беспомощным, была неприятной. Не потому, что я стеснялся собственного тела — после месяцев в общих казармах Крепости, после совместных купаний с друзьями в ледяных ручьях, после перевязок прямо посреди боя подобная щепетильность казалась нелепой роскошью. Просто князь не должен показывать слабость, особенно перед теми, кому не доверяет. Слабость — это приглашение к предательству. Это дверь, которую нельзя оставлять открытой.

— Не волнуйся, твое достоинство не осквернено! — сказал Алексей и заговорщицки улыбнулся. — Тебя лечила сестра, я только салфетки водкой промакивал. Глаза отводил! Ну, почти всегда отводил. Пару раз не удержался — любопытство, знаешь ли. Но ничего выдающегося не увидел!

Вот же балабол!

Лада…

Я откинул голову на подушку и снова закрыл глаза. Сердце болезненно сжалось, а в груди разлилась знакомая тяжесть — та самая, что появлялась каждый раз, когда я думал о ней. Тяжесть несказанных слов, невысказанных чувств и непринятых решений.

Наверное, Тульского она лечила так же — склоняясь над его израненным телом, касаясь ладонями обнаженной кожи, вливая в него свою целительную силу по капле, по крупице. Ее руки — тонкие, изящные, с длинными пальцами целительницы — скользили по его ранам, и золотистое сияние рунной силы проникало под кожу, сращивая разорванные мышцы и затягивая порезы.

Интересно, он тоже чувствовал это — странную смесь благодарности и желания, которая возникала, когда ее руки скользили по коже? Воспринимал тепло ее прикосновений, как что-то большее, чем просто целительная магия? Или для него это было просто лечение — обычная процедура, лишенная каких-либо подтекстов?

Я злился на себя за эти мысли. Злился и не мог остановиться. Образы возникали в голове один за другим — Лада, склонившаяся над Тульским, Лада, касающаяся его обнаженной груди, Лада, смотрящая на него теми же глазами, какими смотрела на меня…

— Она пока спит, очень устала, тебя исцеляя… — добавил Алексей, словно прочитав мои мысли. Его голос стал мягче, потерял привычные насмешливые нотки. — Вытянула из себя все до капли. Четыре часа над тобой колдовала, пока раны не затянулись. А потом просто рухнула в кресло и отключилась. Я хотел перенести ее на диван, но побоялся разбудить.

Я повернул голову и посмотрел в угол спальни. Там, в глубоком кресле с высокой спинкой, обитой темным бархатом, сидела Лада. Вернее, не сидела — она свернулась калачиком, подтянув колени к груди и положив голову на подлокотник. Ее густые волосы разметались по плечам и спине, а лицо в неровном свете камина казалось почти детским — беззащитным и хрупким.

Она была бледна — даже бледнее обычного. Под ее глазами залегли темные тени, которых я не видел со времен самых тяжелых дней на Играх, когда она лечила раненых одного за другим, пока сама не падала от истощения. Щеки ввалились, скулы заострились, а губы потеряли цвет, став кремовыми, словно кто-то высосал из них всю кровь. Она отдала мне все, что у нее было. Отдала, как отдавала всегда — безоглядно, полностью, до последней капли.

— А ты что здесь делаешь? — спросил я, повернувшись к Алексею.

Мне нужно было сменить тему. Нужно было думать о чем угодно, только не о ней. Только не о том, как красиво лежат ее волосы на плечах, как мерно вздымается грудь под тонкой тканью платья, как приоткрыты ее губы во сне…

— Тебя охраняю… — Волховский пожал плечами с деланным безразличием, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на беспокойство. — Пока ты валялся тут без сознания, кое-кто должен был следить, чтобы никакой ретивый князек не пришел тебя зарезать во сне. Или ты думаешь, что после вчерашнего боя все твои враги испарились? Стоило тебе потерять сознание, как по дворцу поползли слухи — «молодой князь при смерти», «молодой князь не переживет ночи». Знаешь, сколько людей приходило «справиться о здоровье»? Добрых таких, заботливых людей с очень подозрительными взглядами⁈

— Да тебя самого охранять нужно, — хмыкнул я, тем не менее отметив правоту его слов. — Тоже мне — телохранитель. Сколько там у тебя рун на запястье? Ах да, ноль. Пустое место. Чистый лист. Девственная кожа без единого следа Рунной Силы!

— Зато какой обаятельный! — парировал он, ничуть не обидевшись. — И преданный. И