Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

Напряжение, висевшее в воздухе с самого начала собрания, не ослабло от моих слов, а напротив — усилилось. Я чувствовал его почти физически — как предгрозовое электричество, щекочущее кожу.

— Разреши слово молвить, князь?

Голос прорезал тишину — низкий, уверенный, с металлическими нотками, привыкший отдавать приказы и не сомневающийся в своем праве быть услышанным. Высокий статный мужчина лет сорока выступил вперед, отделившись от самой многочисленной группы князей. Темные волосы с легкой проседью на висках были зачесаны назад, открывая высокий лоб и жесткие черты лица. Глаза — холодные, серые, как зимнее небо над Псковом, смотрели на меня без тени почтения.

Я сразу вспомнил кто это, потому что заучивал фотографии и справки по каждому из присутствующих всю ночь.

Князь Мирослав Коложский. Одиннадцать рун на запястье — на одну больше, чем у меня. Лидер одной из двух неформальных группировок, образованных представителями псковской аристократии. Мой биологический отец искусно поддерживал баланс между ними, периодически натравливая одну сторону на другую, следуя принципу «разделяй и властвуй».

Теперь он был мертв, и Коложский решил, что пришло его время.

— Говори, князь! — сказал я и кивнул, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно.

— Мы все уважали ушедшего в чертоги Единого князя Игоря Псковского, — начал Коложский, и в его голосе не было ни капли иронии, хотя речь шла о банальном страхе за собственную шкуру. — Он правил железной рукой, и его боялись все соседи. Не только соседи — его боялись при дворе Императора, боялись в далеких княжествах, боялись даже те, кто никогда не видел его в лицо. Имя князя Игоря Псковского наводило ужас на врагов Империи и недоброжелателей нашего Апостольного княжества.

Он сделал паузу, давая словам время проникнуть в сознание слушателей.

— Олег, ты молод и силен — десять рун на твоем запястье, это немало. Но ты неопытен. Неискушен в интригах, что плетутся при дворе. Неискушен в политике, что движет княжествами и родами. Ты прошел Игры — и это достойно уважения. Но Игры — это детская забава по сравнению с тем, что ждет тебя на Псковском престоле.

Коложский сделал паузу и неторопливо двинулся вперед. Гвардейцы за моей спиной напряглись, их руки крепче сжали рукояти мечей, но князь остановился на почтительном расстоянии, не нарушая границ дозволенного.

— По традиции наших славных предков, — голос Коложского зазвенел как сталь, — любой член твоей дружины имеет право вызвать тебя на бой, чтобы оспорить трон. Любой, кто считает себя более достойным править. Таков обычай. Таков закон. Таково право, завещанное нам теми, кто строил Пссковское княжество на крови Тварей и костях врагов.

Он замолчал, и тишина в зале стала оглушительной. Я чувствовал, как сердце ускоряет ритм. Я знал, что произойдет дальше.

— Я, Мирослав Коложский, вызываю тебя на бой, князь Олег Псковский!

По залу пронесся вздох — не удивления, а облегчения. Все ждали этого момента. Все знали, что он наступит. Вопрос был лишь в том, кто именно бросит вызов.

Это была проверка, как и предполагал Волховский в наших ночных беседах. Князья проверяли меня на вшивость, ожидая, что я откажусь от поединка. Или, что еще вероятнее, они ждали, что действующий член Имперского Совета вмешается и отменит бой под благовидным предлогом. «Юный князь еще не оправился от ран», «Традиция устарела», «Император не одобрит кровопролития» — сгодилось бы любое оправдание.

Моя слабость была бы продемонстрирована всем. Весть, о том, что мальчишка Псковский спрятался за спину Волховского, разнеслась бы по княжеству и Империи мгновенно, и мои дни на престоле были бы сочтены.

Рано или поздно нашелся бы кто-то достаточно смелый, чтобы устранить слабого князя, а затем Новгородский был бы вынужден искать нового Апостольного князя. Наверняка каждый присутствующий видел себя в роли родоначальника новой династии, но я не собирался дарить им такую возможность.

— Я принимаю вызов, — сказал я, поднимаясь с трона. Мой голос прозвучал твердо и спокойно — даже слишком спокойно для человека, которому только что предложили умереть. — Бой до смерти, победитель получает трон, но в случае моей смерти благословение и поддержку Императора не гарантирую.

Я усмехнулся и оглядел побледневшие лица присутствующих.

Коложский оторопел. Не испугался — нет, страха в его глазах не было. Мирослав Коложский был воином, закаленным в бесчисленных сражениях, и страх перед смертью он оставил где-то далеко в прошлом, но в его голове отчаянно крутились мысли. Мысли об Императоре.

Убить меня в честном поединке — одно дело. Традиция священна. Но что будет потом? Признает ли Новгородский победителя? Или обрушит гнев на убийцу бывшего зятя, и сотрет в порошок его род до седьмого колена?

Князь был бы рад отказаться от сражения — это было написано на его вытянувшемся, побледневшем лице, но он не мог. Если арий откажется от публичного вызова на бой, он будет посрамлен навсегда. Его будет ждать тот же удел, который планировался для меня — презрение.

Ловушка захлопнулась. Мы оба оказались в ней, и выбраться мог только один.

Я снял расшитую золотом синюю накидку — символ княжеской власти — и протянул ее Алексею Волховскому.

— Удачи, князь, — шепнул он, принимая накидку. — Я верю в тебя!

Я кивнул и повернулся к противнику.

Арии освободили пространство для битвы в центре зала, отступив к стенам и образовав широкий круг. Зрители затихли, и в наступившей тишине было слышно их напряженное дыхание и шорох одежд.

Коложский тоже готовился к бою. Он снял тяжелый парадный плащ, обнажив мускулистый торс под тонкой рубахой. Его меч — длинный, прямой, с простой гардой и рукоятью, обмотанной потертой кожей — выскользнул из ножен с тихим шелестом. Это было оружие воина, а не привыкшего к излишествам аристократа. Оружие, видевшее сотни боев и пивших кровь бесчисленных врагов.

Одиннадцать рун на запястье князя вспыхнули золотом, и яркий и плотный неоновый свет окутал его фигуру призрачным ореолом. Воздух вокруг него задрожал, словно над раскаленным камнем.

Я ответил тем же. Десять рун пульсировали под кожей, ожидая высвобождения рунной мощи, и я позволил Силе хлынуть по венам расплавленным золотом, наполнив тело привычным жаром.

Мир вокруг замедлился, звуки стали глуше, а цвета — ярче. Время словно загустело, превратившись в тягучую патоку.

Мы начали кружить друг вокруг друга — медленно, осторожно, как два волка перед схваткой. Наши мечи были подняты, острия нацелены в лица, а тени танцевали на мраморном полу, послушно