Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

Но Тварь тоже не оставалась в долгу. На теле Алекса было уже несколько ран — неглубоких, но болезненных и кровоточащих. Длинная царапина на бедре, багровая полоса на ребрах, рваный порез на левом плече, оставленный кончиком жвала. Его обнаженный торс был покрыт красными потеками крови, которые смешивались с маслянистыми пятнами голубой крови Твари.

Я наблюдал за боем, закусив нижнюю губу и намертво вцепившись пальцами в толстые прутья решетки. Они побелели от напряжения, а ржавчина оставляла на коже бурые следы, похожие на засохшую кровь. Каждый удар, пропущенный Алексом, отзывался во мне болью — острой, физической, словно это мою кожу рассекали хитиновые жвала. Каждый его вскрик заставлял меня стискивать челюсти до зубовного скрежета.

Человек и порождение Прорыва кружили по арене, нанося друг другу раны, и Алекс постепенно слабел от потери крови и терзающей его боли. А Тварь, несмотря на повреждения, все еще была опасна. Ее движения стали экономнее и расчетливее — инстинкт хищника подсказывал ей, что добыча слабеет.

Волховский понимал, что проигрывает. Я видел это в его глазах — в них появилось то самое выражение, которое я столько раз замечал у ариев на Играх в последние минуты перед отчаянным, безрассудным поступком. На его лице возникло выражение человека, загнанного в угол, которому нечего терять.

Алексей перестал кружить. Остановился, расставил ноги шире, перехватил меч двумя руками и встал лицом к Твари, а затем бросился в лобовую атаку. Он прыгнул прямо на Тварь, не уклоняясь и не маневрируя, подставив незащищенную грудь под удар. Острые жвала разошлись в стороны, открыв оскаленную пасть, и в этот момент Алекс нанес удар.

Меч вошел Твари в глотку — глубоко, по самую рукоять. Клинок пробил мягкие ткани за жвалами — единственное место, не защищенное хитиновым панцирем — и вышел с обратной стороны головы, пронзив хитиновый череп насквозь. Из раны хлынула голубая кровь — горячая, дымящаяся, с резким запахом, от которого перехватило дыхание.

Тварь вздрогнула всем телом, взвыла, осела на камни, в затем ее полный боли и ярости вой перешел в тонкий визг, от которого заложило уши. В последнем, отчаянном усилии она судорожно сомкнула жвала на груди парня. Зазубренный хитин прорвал кожу словно бумагу, резанул по ребрам с мерзким, влажным хрустом — и Алекс страшно закричал.

— Тащите узника внутрь! — приказал я ожидающим за спиной гвардейцам, и одним ударом сорвал засов с двери.

Я ворвался внутрь клетки, сделал скачок, и оказался за спиной Алекса в тот момент, когда жвала разжались. Его тело упало мне в руки, и я рывком оттащил его от содрогающейся в агонии туши. Красная кровь текла из ран на груди, оставляя темные дорожки на животе, заливая мои ноги.

Алекс стонал от боли — хрипло, надрывно, сквозь стиснутые зубы, но меч из руки он не выпустил. Пальцы судорожно сжимали рукоять, он держал ее крепко, как учили, как было вбито в сознание за годы тренировок с прадедом: никогда не выпускай оружие, пока жив. Никогда! Ни при каких обстоятельствах!

— Руби ему голову! — крикнул я, подтолкнув Алекса к стоящему на коленях человеку с мешком на голове, которого крепко держали двое гвардейцев. — Это полукровка, убийца, приговоренный к смерти!

— Я не стану убийцей! — прохрипел Алекс, и попытался высвободиться из моей хватки.

Он покачнулся, и я крепче вцепился в него, не давая упасть. Его тело было горячим и мокрым от крови, мышцы дрожали от напряжения и боли, а сердце билось так часто, что удары сливались в одну сплошную вибрацию. Я чувствовал его боль — не через рунную связь, а через его мелкую дрожь и сбивчивое дыхание.

— Убей! — заорал я ему в ухо, и мой крик отразился от каменных стен, загремев по залу оглушительным эхом. — Ты арий или удов безрунь⁈ Убей или сдохнешь от потери крови!

Алекс застонал. Его тело напряглось в моих. Я чувствовал его внутреннюю борьбу — борьбу между тем, кем он был, и тем, кем должен был стать. Между идеалами, которые он лелеял, и реальностью, которая требовала от него действия.

Я мог бы взять руку парня в свою и убить преступника одним ударом. Мог бы направить его клинок, вложить свою силу в его ослабевшие мышцы и закончить все за долю секунды. Это было бы милосерднее — и для Алекса, и для приговоренного, но мой план был иным. Решение этот удов идеалист должен был принять самостоятельно.

Гвардейцы стояли неподвижно, удерживая узника на коленях. Их лица были каменными — на них не проявлялось ни сочувствия, ни отвращения, ни интереса. Они участвовали в подобных сценах не в первый раз. Для них это была рутина — такая же привычная, как смена караула или утренняя поверка.

— Я ненавижу тебя, Псковский! — провыл Алекс, и его голос был полон такой муки, такого надрыва, что у меня перехватило горло.

Медленно, мучительно, с протяжным стоном — Алекс занес меч над шеей коленопреклоненного узника.Его руки тряслись. Клинок дрожал в воздухе, описывая мелкие круги, и капли крови Твари срывались с лезвия, падая на мешок, прикрывающий голову приговоренного. Через несколько секунд он закричал и снес голову жертвы одним точным ударом.

Я выпустил тело Алекса и отпрянул назад.

Его спину выгнуло дугой, он запрокинул голову, рот раскрылся в беззвучном крике, а на левом запястье вспыхнул свет. Сначала — едва заметный, тусклый, похожий на слабое мерцание угасающего уголька. Золотистая искра, затеплившаяся под кожей, словно кто-то зажег крохотную лампочку в глубине его запястья. Затем искра разгорелась ярче, и по телу Алекса заструились золотые линии. Тонкие, ветвящиеся, похожие на ломаные разряды молний, они расползались от запястья вверх по руке м дальше по телу, заживляя раны и наполняя его тело сладкой болью.

Волховский упал на колени. Его тело содрогалось в конвульсиях, мышцы вздувались и опадали под кожей, словно живущие собственной жизнью, а золотое сияние становилось все ярче. Оно пульсировало — медленно, мощно, в такт бешеному сердцебиению, — и с каждым ударом сердца рисунок на запястье становился четче, детальнее и отчетливее.

Через несколько мгновений его Первая Руна сформировалась. Прорезалась сквозь кожу изнутри, словно раскаленное клеймо, выжигающее на теле знак принадлежности к касте избранных. Боль, я знал это по собственному опыту, была чудовищной. Каждый нерв горел, каждая клетка кричала, каждая капля крови превращалась в расплавленный металл, текущий по венам. Но вместе