Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

Старик замолчал. За окном каркнула ворона, Волховский повернул голову и проводил взглядом черную птицу, исчезнувшую за стенами Кремля.

— А потом случился Прорыв. Твари хлынули из аномалии, как вода из прорванной плотины. Защитники Гдовска держались как могли и дрались до последнего вздоха, но Тварей было слишком много. Помощь пришла слишком поздно. Императорская гвардия добралась до Гдовска лишь через сутки. Сутки, Олег! Не забывай об этом, когда будешь планировать оборону Псковского княжества. В Гдовске тогда выжили всего восемнадцать человек.

Старик замолчал и снова посмотрел в окно.

— Твари уничтожили весь его род. Жену, детей, родителей, братьев — всех до единого. Их не смог защитить герой Игр, которого называли одним из лучших бойцов поколения.

— Зачем вы рассказали мне эту историю? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Он сломленный человек, Олег! — терпеливо пояснил старик. — Сломленный человек, который потерял все! Таких не ставят командирами!

— Почему? — спросил я, наклонившись вперед и упершись локтями в стол. — Потому что он знает цену потери? Потому что понимает, каково это — остаться одному в мире, который отнял у тебя всех, кого ты любил?

Мой голос дрогнул, и я возненавидел себя за эту слабость. Но остановиться уже не мог — слова рвались наружу, как кровь из глубокой раны.

— Я тоже сломленный человек, и тоже потерял все! — горячо произнес я, и запястье полыхнуло жаром — руны отозвались на всплеск эмоций, забурлили под кожей расплавленным золотом. — Мою семью вырезали на ваших глазах! Уничтожили по приказу человека, который сидел в этом самом кресле! Я потерял друзей на Играх — тех, кто прикрывал мне спину, тех, с кем я делил хлеб и воду, тех, кого считал братьями! А затем я потерял жену!

Волховский даже бровью не повел. Он сидел неподвижно, как статуя, и смотрел на меня выцветшими голубыми глазами, в которых не было ни сочувствия, ни осуждения — только внимание. Пристальное, цепкое, как у целителя, который терпеливо выслушивает жалобы пациента.

В кабинете повисла тишина — густая и осязаемая. Я медленно выдохнул, возвращая себе контроль над эмоциями, и откинулся на спинку кресла. Руны постепенно остывали, их жар превращался в привычное, едва ощутимое тепло.

— Это будет сложно, — наконец произнес Волховский, напрочь проигнорировав вспышку мою эмоциональную тираду. и его голос прозвучал ровно. — Ты же знаешь, что как и тебя, освободить наставника Игр от пожизненной службы может лишь Император?

— Знаю, — я кивнул, продолжив смотреть в спокойные, льдистые глаза.

Наставники Игр Ариев были связаны клятвой — пожизненной, нерушимой, скрепленной кровью и рунной печатью. Они не принадлежали себе — они принадлежали Играм, принадлежали Империи, принадлежали традиции, которая перемалывала поколения юных ариев, превращая их в воинов или в мертвецов. Освободить наставника от службы мог только Император. И для этого должна была быть причина, достаточно веская, чтобы самодержец снизошел до подобной просьбы.

Волховский молча изучал мое лицо — так скульптор изучает глыбу мрамора, пытаясь увидеть в ней будущую статую. Я не отводил взгляда. Старик пытался понять, насколько серьезны мои намерения, а я пытался донести до него, что эта просьба — не каприз юнца, а осознанная необходимость.

— Я постараюсь выполнить твою просьбу, — наконец сказал Волховский и нервно ударил тростью по полу.

Его лицо смягчилось — едва заметно, но я уловил это изменение. Морщины вокруг рта разгладились, настороженный прищур исчез, а в глазах появилась теплота.

— Я очень благодарен тебе за Инициацию внука, — произнес старик, и голос его дрогнул — впервые за весь разговор. — За то, что ты сделал его настоящим арием. Что бы ты ни думал о моих мотивах, что бы ни говорили тебе о старом Волховском — знай: эту благодарность я буду нести до самого погребального костра. Алексей — последний из моего рода. Единственный мужчина, в чьих жилах течет моя кровь. Ты подарил ему то, чего не имел право подарить я — первую руну. Шанс стать воином, а не тенью, прячущейся за чужими спинами.

— Он практически со мной не общается, — признался я, и в моем голосе прозвучало больше горечи, чем я рассчитывал.

После Инициации Алекс замкнулся в себе, как раковина-моллюск захлопывается при малейшем прикосновении. Он выполнял обязанности адъютанта безупречно — пунктуально и четко, без единого промаха. Докладывал о посетителях, передавал распоряжения, составлял расписание, следил за тем, чтобы в кабинете всегда были свежие чернила и бумага. Парень делал это механически, без искры, без жизни — как хорошо отлаженный автомат, выполняющий заложенную программу.

Его холодность ранила меня сильнее, чем я был готов признать. Мне была нужна его дружба. Алекс был единственным человеком моего возраста в этом удовом дворце, единственным, с кем я мог бы говорить не о политике и войне, а о жизни, о девчонках, о страхах и сомнениях, которые терзали меня по ночам, когда княжеский двор затихал и темнота подступала к окнам.

— Просто дай ему время, — задумчиво сказал Волховский. — Он старше тебя на год, но не прошел Игры, и часто мыслит и действует как несмышленый юнец. Инициация для него — потрясение, которое перевернуло весь его мир с ног на голову. Вчера он был безрунным мальчишкой, первым наследником, чья жизнь была расписана наперед — учеба, служба при дворе, выгодный брак и тихая старость в родовом поместье. А сегодня он стал арием. Носителем Рун. Человеком, который убил другого человека собственными руками и должен жить с этим знанием до конца своих дней.

Старик замолчал, и я увидел в его глазах я увидел то, чего не видел никогда раньше — нежность. Настоящую, неприкрытую, почти болезненную нежность деда, говорящего о единственном правнуке.

— Ты прошел через все это и справился блестяще, — продолжил он. — Но ты — не мерило для других. Не все арии рождаются с железом в сердце. Не все способны убить и не сломаться. Алекс — хороший парень, но он не ты. Дай ему время примириться с тем, кем он стал, и он вернется к тебе. Другим, не прежним, — но вернется!

— Он нравится мне таким, какой есть, — произнес я тихо. — С его балагурством и дурацкими шуточками. С его наглостью и бесцеремонностью. С его привычкой говорить правду