Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

широкоплечий, приземистый, с бычьей шеей и тяжелыми кулаками, держал короткий, массивный меч, предназначенный для ближнего боя. Тот, что справа — высокий, жилистый, с длинными руками и узким лицом, выставил перед собой длинный клинок, идеальный для работы на дистанции.

Мы начали бой с разведки — осторожно, неторопливо, как и положено во время тренировки. Веслав сделал первый выпад — длинный, размеренный, нацеленный в мое правое плечо. Я отбил его легко, сместившись влево, и контратаковал коротким уколом в грудь. Веслав парировал, его клинок скользнул по моему, высекая золотые искры, и мы разошлись.

Замы пока не вступали в бой. Они кружили на расстоянии двух-трех шагов, обходя меня с флангов. Гвардейцы изучали меня — мою стойку, манеру двигаться, темп и схемы атак.

Я снова атаковал Веслава серией быстрых выпадов — колющий в грудь, рубящий по правому плечу, диагональный снизу вверх. Каждый удар был точным, быстрым и достаточно сильным, чтобы нанести урон, если бы достиг цели. Но Веслав парировал все три — спокойно и экономно, без единого лишнего движения. Его клинок встречал мой с точностью часового механизма, отводя удары в сторону, и каждое столкновение отдавалось болью в правом запястье.

Двенадцатирунник сражался намного быстрее, чем я ожидал. Его движения были текучими и обманчиво ленивыми — казалось, что он едва шевелится, но каждый раз его клинок оказывался именно там, где нужно, именно в тот момент, когда нужно. Это была школа — настоящая, старая школа мечного боя, выкованная десятилетиями практики и закаленная в сотнях поединков.

Я сместился вправо, пытаясь зайти Веславу со стороны слабой руки, но приземистый заместитель тут же шагнул наперерез, перегородив мне путь коротким клинком. Я отступил назад — высокий заместитель уже был там, его длинный меч покачивался на уровне моих глаз. Круг сжимался. Они оттесняли меня к центру арены, не давая маневрировать, лишая пространства для скачков и уклонений.

Постепенно скорость нарастала. Выпады становились резче, удары сильнее, паузы между атаками — короче. Веслав начал сражаться активнее — его клинок мелькал все быстрее, и оказывался все ближе к цели. Я парировал, отступал, уклонялся, но с каждой секундой чувствовал, как растет давление, и невидимый кулак стискивает меня крепче и крепче.

Мои соперники перешли к скачкам, и бой превратился в смертельно-опасный калейдоскоп. Фигуры бойцов мелькали вокруг меня, появлялись и исчезали, возникая то справа, то слева, то за спиной. Золотые росчерки клинков прошивали морозный воздух, как молнии в грозу. Я вертелся на месте, парируя удары, отбивая выпады и уклоняясь от атак, которые не прекращались ни на мгновение.

Я сражался на пределе. Каждая секунда боя требовала полной отдачи — полной концентрации, полного контроля над телом и оружием. Малейшая ошибка — и клинок соперника найдет брешь в моей защите. Малейшее промедление — и я пропущу удар, который может стать последним. Десять рун горели под кожей, пожирая мои силы, выкачивая жизненную энергию и превращая ее в скорость и мощь. Но силы десяти рун было явно недостаточно.

Гвардейцы превосходили меня во всем. Их атаки следовали одна за другой без перерыва, как волны прибоя — стоило отбить одну, как следующая уже накатывала, не давая ни секунды передышки. Веслав задавал ритм, его заместители поддерживали, и вместе они создавали мощное давление, от которого не было спасения.

Первое ранение я получил на четвертой минуте боя. Клинок Веслава рассек мне левое плечо — быстро и точно, его острие прошло по моей коже, как кисть художника по холсту. Боль обожгла мышцы, и теплая кровь потекла по руке, пропитывая рукав мундира и капая с кончиков пальцев на утоптанный снег.

Я инстинктивно отскочил назад и замер, ожидая, что Веслав остановит бой. По правилам тренировочного поединка, первая кровь означала конец схватки. Так велела традиция. Так поступали все, с кем мне доводилось сражаться на тренировках, но Веслав бой не остановил.

Его зелено-серые глаза смотрели на меня с тем же пустым, ничего не выражающим выражением. Он даже не опустил меч — клинок по-прежнему был направлен мне в грудь, и капля моей крови, стекавшая по его лезвию, искрилась золотом рунного света. Командир медленно повернул голову вправо, затем влево — и подал знак заместителям продолжать. В его жесте читался безмолвный приказ: добить.

Окружившие нас ветераны даже бровью не повели. Они стояли неподвижно, как каменные изваяния. Они с самого начала знали, чем закончится бой. Знали и молчали, потому что были людьми, готовыми выполнить любой приказ без лишних вопросов и колебаний.

Молодые бойцы нервно переглядывались. Они бросали друг на друга быстрые, испуганные взгляды, но не решаясь нарушить строй. Вмешаться не решился ни один. Парни были слишком молоды, слабы и запуганы, чтобы бросить вызов ветеранам.

Бой продолжился, и я понял, что он станет для меня последним. Не тренировочным — последним. Гвардейцы не собирались останавливаться ни после первой крови, ни после второй, ни после третьей. Они планировали забить меня, как забивают загнанного в угол зверя — медленно и методично, наслаждаясь процессом.

Я бился, сжав зубы. Сбежать я не мог — не мог физически, потому что был окружен, и не сделал бы это даже имея такую возможность, потому что не смог бы жить с таким позором. Лучше сдохнуть здесь, в этом заснеженном дворе, под ударами мечей собственных гвардейцев, чем прожить остаток жизни с клеймом труса, сбежавшего от собственной гвардии.

Они не убили меня сразу, и я не понимал почему. Могли — легко, одним ударом, в любой момент за последние три минуты. Веслав мог воспользоваться любой из десятков открывшихся брешей в моей защите и вонзить клинок мне в сердце. Его заместители могли атаковать одновременно с двух сторон, и я бы не успел блокировать оба удара. Но они этого не делали. Они резали меня — медленно, методично, как мясники. Наносили раны, но не смертельные. Пускали кровь, но не убивали.

Они хладнокровно играли со мной. Развлекались. Показывали гвардейцам, на что способен их командир, и на что не способен юный князь. Демонстрировали разницу в силе, опыте и мастерстве — наглядно и унизительно, а когда шоу закончится, и я упаду, обессиленный и истекающий кровью, они добьют меня.

Понимание этого разбудило во мне то, что я давно научился контролировать, — черную, первобытную ярость, которая поднималась из глубин моего существа, как лава из жерла вулкана. Ярость, не имеющую ничего общего с человеческим гневом. Ярость, рожденную на Играх Ариев, выкованную в горниле бесчисленных битв, закаленную кровью десятков убитых. Ту самую ярость,