Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

— Если бы я не знал тебя с той поры, когда ты за банщицами отца подглядывал, снес бы голову не задумываясь, — ответил ему Волховский, мягко улыбнувшись.

— Мы вместе подглядывали, — немедленно возразил воевода, снова широко улыбнувшись. — А тех двух близняшек, которых мы потом…

Волховский красноречиво кашлянул и скосил взгляд на меня.

Воевода осекся. По его лицу пробежала тень смущения — неожиданного, почти детского, совершенно не вязавшегося с обликом матерого рунника, который видел на своем веку достаточно, чтобы не стесняться ничего и никого.

— Да, были дни веселые, — произнес он, справившись со смущением, и снова обратил взгляд на меня. — Олег Псковский, я полагаю? В девичестве Изборский?

Я вздрогнул словно от укуса и нахмурился. Правая рука рефлекторно дернулась к рукояти меча, висящего на поясе, и я усилием воли разжал пальцы, прежде чем они успели сомкнуться на гарде. Руны на запястье обожгли жаром — предупреждающим и тревожным. Мое тело отреагировало на шутку, граничащую с оскорблением, быстрее, чем разум. Игры Ария превратили меня в бойца, который сначала обнажает меч, и только затем думает.

— Не кипятись, парень, — воевода вскинул руки в примирительном жесте. — Привыкай к моим шуткам. Их либо терпят, либо уходят. Лучше терпеть — у тех, кто ушел, шансов сюда вернуться нет!

Он шагнул ко мне и легко похлопал меня по плечу. У меня чуть не подкосились колени, и я с трудом удержался на ногах. Старик продемонстрировал Силу, которую ему дарили как минимум пятнадцать рун, спрятанных под широким рукавом мундира.

— Воевода Велен Гросский к твоим услугам, — произнес он. — Наслышан о тебе, безусый герой. Десятирунник в восемнадцать лет — большая редкость. У меня в твоем возрасте было всего шесть.

Старик сделал паузу, в которой запросто мог уместиться пространный монолог. Он молчал именно столько, сколько нужно, чтобы слушатель начал заполнять тишину собственными мыслями.

— Такие, как ты, в старости берут двадцатую руну и прозябают на пенсии в Имперском Совете, как Владлен! — он кивнул на Волховского и подмигнул ему. — Ты тоже там окажешься, если выживешь! А это, насколько я понимаю, пока под большим вопросом!

— Об этом мы и пришли поговорить, — быстро сказал Волховский, не дав мне возможности официально представиться в ответ.

Воевода скосил взгляд на старого князя.

— Есть проблемы? — осведомился он, картинно вскинув густые седые брови.

— А то ты не знаешь⁈ — хмыкнул Волховский.

— Пацан со своими гвардейцами Кремль не поделил? — криво улыбнувшись, спросил Гросский и снова посмотрел на меня. — Бывает!

Воевода пожал плечами — широкими, как у портового грузчика. Пожал с тем философским спокойствием, которое приходит, когда ты повидал достаточно, чтобы понять, что мир в своих причудах непостоянен, а люди всегда предают друг друга.

— Мы так и будем задницы морозить, или зайдем в дом? — громко спросил он.

— Замерз я уже — страсть как замерз, — сказал я, нарочито резко передернул плечами и улыбнулся. — Еще пара минут, и не видать мне двадцатой руны — помру прямо здесь, от холода. И Совета тоже не видать — как собственных ушей!

Воевода помолчал еще мгновение — потом одобрительно хрюкнул, оценив мой ответ и, видимо, сочтя его приемлемым.

— Заходите, дорогие гости — угощу вас медовухой собственного приготовления! Ариям пить нельзя, но стены у меня толстые, вряд ли Император увидит сквозь них бокалы в наших руках! — он развернулся и широкими шагами двинулся к крыльцу, не оглядываясь, в полной уверенности, что мы последуем за ним.

Мы последовали — куда еще нам было деваться.

Внутри здание оказалось именно таким, каким должно быть воеводство — не дворцом и не казармой, а чем-то средним. Дежурный у входа вскочил со своего места и вытянулся так, что у него, кажется, хрустнул позвоночник. Воевода махнул ему рукой, не поворачивая головы и двинулся вперед, к широкой мраморной лестнице.

Кабинет воеводы располагался на втором этаже и был небольшим — много меньше и скромнее, чем мой. Под ногами скрипели половицы из темного дуба, потолок сиял позолоченной лепниной с имперскими орлами по углам, а из центра огромной декоративной розетки свисала старинная бронзовая люстра с десятком электрических лампочек в свечных канделябрах.

Вдоль одной стены тянулись полки, набитые журналами, книгами и папками с бумагами — наваленными как попало: кое-где папки стояли боком, кое-где лежали горизонтально, заложенные карандашами и закладками.

Противоположная стена была занята большой картой Псковского княжества — старой, с рваными пожелтевшими краями, утыканной разноцветными флажками, раскрашенной жирными пометками и заштрихованными участками.

Над рабочим столом воеводы висел портрет Императора в тяжелой золоченой раме, написанный в той строгой парадной манере, которая делает официальные лица похожими одно на другое при должном количестве орденов на груди. Сам стол был завален стопками бумаг и разноцветными папками.

Это был рабочий кабинет, а не парадный зал для демонстрации возможностей хозяина.

У окна располагалась небольшая зона отдыха: кожаный диван и два кресла вокруг низкого столика, на котором стояли три толстостенные кружки и запотевший глиняный кувшин. Именно туда воевода и направил нас коротким, решительным жестом.

— Присаживайтесь, — сказал он без церемоний и взял в руки кувшин. — Слуг по мелочам не тревожу, сам справляюсь.

Медовуха у него была действительно была чудесная. Не сладкая, не приторная и липкая, а крепкая, слегка горьковатая, с еловым послевкусием, которое долго оставалось на языке. Она пилась легко, алкоголь почти ощущался, и только через несколько минут становилось понятно, что эта легкость обманчива.

Сидя на мягком кожаном диване, я впервые за сутки по-настоящему расслабился. Неспешно пил медовуху и молча слушал, как льется неторопливый разговор двух старых знакомцев. Они говорили о людях, которых я не знал, о местах, которые не видел, и о временах, которые не застал.

Я нашел на карте Изборск, поездку в который откладывал каждый день, потому что не хотел видеть сгоревшие руины собственного дома. Небольшой кружок и надпись под ним ничем не отличался от прочих, с той лишь разницей, что был перечеркнут крестом. Видимо, это означало, что город лишился княжеского Рода и защиты от Тварей.

— Все гораздо серьезнее, Велен! — воскликнул Волховский, прервав мои раздумья. — Парня хотели убить собственные гвардейцы! Это не было случайностью или ранениями в горячке драки —