Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

бессонной ночи я был на взводе — в том особом, нервном состоянии, когда каждый звук режет слух острее обычного, а любая пауза в разговоре кажется молчаливым обвинением. Голова гудела от усталости и от бесконечного прокручивания в мыслях событий вчерашнего дня.

Прошлой ночью Лада залечила мои раны, не оставив на теле ни единого следа, но шрамы, которые оставляет не сталь, а предательство, залечить не может никто. Они остались в душе — глубокие и рваные, похожие на раны, которые не дают о себе забыть именно тогда, когда этого больше всего хочется.

Волховский сидел напротив меня, утонув в мягком кожаном сиденье лимузина. Старый князь невозмутимо провожал взглядом мелькающие за тонированными стеклами улицы Пскова. Мне же было не до лицезрения столицы Апостольного Псковского княжества.

Я смотрел на старика, и не мог избавиться от диссонанса. Передо мной сидел сухопарый старик с белыми как снег волосами, тонкими пальцами, сжимающими набалдашник трости, и взглядом человека, которому в жизни надоело решительно все.

Я перевел взгляд на его руки — на тонкие узловатые пальцы с крупными суставами, на синеватые вены под пергаментной кожей — и никак не мог совместить эту картину с той, что видел вчера. Эти самые пальцы сжимали трость, которая ломала клинки и разбрасывала по двору опытных воинов, словно кукол.

Я закрыл глаза и перед внутренним взором снова возникли казарменный двор, снег, потемневший от моей крови, и равнодушные зелено-серые глаза командира гвардии, который взирал на меня с холодным профессиональным расчетом. Больнее всего было осознавать, что моя смерть была для Веслава рутинным заказом, а не борьбой за власть или убеждения.

Я вновь и вновь вспоминал все, что произошло вчера во время тренировки, и вновь и вновь убеждался, что иначе поступать было нельзя. Одно дело — уйти на Играх Ариев от случайных союзников, которые тебя предали. Совсем другое — бежать от собственной гвардии, от Рода, во главе которого стоишь и которому присягнул, от собственного выбора, который либо вознесет на вершине, либо бросит на дно пропасти.

Лимузин медленно катился по широкой улице, и я смотрел на Псков за темным стеклом — на вычищенные тротуары, по которым сновали первые горожане, на шикарные фасады купеческих домов и яркие фонари, разгоняющие мрак серого февральского утра. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая, что прошлой ночью в Кремле едва снова не сменилась власть.

— Воевода — своеобразный человек, — нарушил тишину князь Волховский, обратив на меня взгляд льдисто-голубых глаз. — Но он единственный, которому я доверяю как самому себе. Единственный, кому я вообще доверяю, если уж говорить честно. Его услуги дорого тебе обойдутся, и решать тебе — принимать их или нет. Я лишь помогаю тебе сохранить лицо и удержать власть, пока она не ускользнула из твоих рук вместе с жизнью.

— Меня смущает цена, которую я буду вынужден платить за помощь вам, — ответил я, сделав ударение на последнем слове. — С каждым днем она становится все выше и выше. Мне кажется, что рано или поздно наступит момент, когда я буду должен больше, чем смогу отдать…

Это звучало не очень уместно в разговоре с человеком, которому я был обязан жизнью. Но я устал взвешивать слова, и ночь без сна лишь поспособствовала этому. Периодически я перестаю притворяться и начинаю говорить то, что думаю. Не лучшее качество для Апостольного князя, но пока его можно оправдать молодостью и горячностью.

— Мы это уже обсуждали, — отмахнулся старик не без раздражения. — С правнуками моими расплатишься, мне уже ничего не нужно!

Я глядел на сухопарую фигуру старого князя и не мог отделаться от мысли, которая неотступно преследовала меня со вчерашнего дня. На казарменной площади сражался не он, а кто-то другой. Кто-то несравнимо более сильный, быстрый и смертоносный. Тот Волховский, которого я постоянно видел с тростью в руках, был лишь маскировочной личиной другого существа, природу которого я не мог до конца осмыслить.

Лимузин плавно затормозил, и я посмотрел в окно.

Здание воеводства располагалось на оживленной улице среди богатых купеческих домов и было обнесено невысокой кованой оградой. Оно было построено из серого гранита в глубине заросшего вековыми елями двора и в тусклом свете зимнего утра казалось почти черным.

Над главным входом, меж двух колонн, красовался бронзовый Имперский герб. Под гербом несли вахту два имперских гвардейца. Они стояли по обе стороны широких ступеней и смотрели прямо перед собой с выражением профессиональным безразличия на лицах. Ни один из них не двинулся с места при нашем появлении, но ажурные кованые ворота начали медленно открываться.

— Нас ждут, — сказал я, чтобы нарушить тягостное молчание.

— Разумеется, — отозвался Волховский, усмехнувшись.

Лимузин мягко тронулся, въехал во двор и остановился перед широким крыльцом. Водитель выскочил из-за руля с той профессиональной расторопностью, которая свидетельствовала о многолетней выправке, бросился к двери и распахнул ее, склонившись в коротком подобострастном поклоне.

Волховский поморщился, но ничего не сказал — молча выбрался из салона, опершись неизменной тростью о вычищенные до блеска гранитные плиты двора. Старый князь выпрямился — медленно, без спешки и бросил оценивающий взгляд на гвардейцев. Я вышел следом за ним, встал рядом, и мы застыли в ожидании.

В то же мгновение высокие дубовые двери распахнулись, и на пороге появился дородный седовласый мужчина. Он был без шапки, несмотря на мороз, в полном боевом облачении и с коротким церемониальным мечом на правом бедре.

Воевода вышел нас встречать лично — неслыханная честь. Такой жест был оказан не мне, восемнадцатилетнему Апостольному князю с десятком рун на запястье и скандальной репутацией, а члену Императорского Совета, князю Владлену Волховскому. Честь тихая, ненарочитая — без парадного строя, без торжественности, но от того не менее красноречивая.

Воевода посмотрел на старика, и его крупное, обветренное лицо с густыми кустистыми бровями, длинными бакенбардами и глубокой ямочкой на подбородке начало расплываться в улыбке. Глубоко посаженные серые глаза блеснули, и он перевел взгляд на меня — оценивающий и намеренно небрежный. Это был взгляд человека, привыкшего оценивать бойцов, слуг и лошадей и ситуации одним и тем же образом.

— Я еще не знаю тебя, парень, — весело произнес он, обращаясь ко мне, — но вижу, что твой охранник — сам Владлен Волховский!

Воевода тряхнул густыми седыми кудрями, повернулся к старому князю и сграбастал его в медвежьи объятия. Несколько секунд они стояли, не двигаясь: богатырь в имперском военном мундире и сухой старик в