Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

в стенах древней Крепости, под таким же низким, затянутым серыми тучами, небом. Вспомнил, как золотой клинок опускался на шеи приговоренных, и их головы катились по камням, оставляя за собой кровавые следы.

Бешеный Пес — меня не зря прозвали так. В этой кличке мне не нравилось слово «бешеный», потому что бешенство — это потеря контроля. Псом я действительно стал. Пока цепным — привязанным к трону Псковского княжества, к воле Императора, к обязательствам перед Волховским и Гросским, к долгу перед живыми и мертвыми. Но в душе хорошего пса всегда живет его свободолюбивый предок — волк. Волк, который однажды перегрызет цепь, чтобы стать вожаком большой стаи и диктовать свои правила.

Я подошел к первому приговоренному и занес меч над головой. Руны на моем запястье загудели, наполняя тело силой, и я почувствовал, как мышцы наливаются привычным жаром, время замедляется, а мир сужается до одной-единственной точки — до основания шеи приговоренного.

Взмах меча, глухой удар клинка о колоду, и голова первого гвардейца отделилась от тела и покатилась по помосту. Обезглавленное тело обмякло, а из обрубка шеи хлынула кровь — густая, темная, почти черная на морозе. Она растекалась по помосту, заполняя щели между досками, стекая вниз, на утоптанный снег, окрашивая его багровыми пятнами.

Я не стал тянуть время, шагнул ко второму и нанес второй удар. Затем третий, четвертый, пятый. Я работал методично, без спешки и без промедления. Каждый удар был точным и смертельным, руны на запястье ярко светились, а золотой свет клинка мешался с темным блеском крови.

Я старался не думать. Старался не видеть в гвардейцах людей — людей с именами, семьями и воспоминаниями. Это были предатели. Мятежники. Нелюди, которые нарушили клятву и подняли оружие на своего князя. Каждый из них заслуживал смерти, и я был её орудием — не палачом, а судьей, который выносит приговор и приводит его в исполнение.

Помост был залит кровью. Она хлюпала под подошвами, парила на морозе, и ее тяжелый медный запах напитал морозный воздух, перебивая аромат сосновой смолы. Мои рукава стали красными по самые локти, а запятнанный княжеский мундир превратился в одежду мясника, но мне было плевать.

Спустя минуту я подошел к последнему — Горбскому и встал сбоку. Он не дрожал, нее стонал и не пытался вырваться. Веслав знал, что умрет, когда соглашался меня убить, а окончательно уверился в этом в тот момент, когда Волховский разбросал его ветеранов по казарменному двору, как мальчишка разбрасывает оловянных солдатиков.

Он не сдал своих нанимателей даже под пытками, и я уважал его за это. Уважал и ненавидел одновременно, испытывая двойственное чувство, которое разъедало душу, как кислота разъедает металл. Этот человек был убийцей моей семьи. И этот же человек был воином, достойным уважения. Воином, заслуживающим смерти.

Я резко опустил меч, довершая начатое, повернулся к замершей толпе и, стоя посреди учиненной бойни, почувствовал знакомое тепло. Оно разливалось по руке от запястья к локтю. Затем тепло превратилось в жар — нестерпимый, опаляющий, проникающий до самых костей.

Рунная Сила хлынула в мое тело, как бурная река, мышцы наливались новой мощью, чувства обострялись, а мир вокруг становился ярче, резче и объемнее. Вместе с силой пришла боль — адская, выжигающая, от которой хотелось кричать.

Одиннадцатая руна прорезалась на моем запястье — медленно и мучительно, невидимый резец выцарапывал ее на коже, как гравер создает рисунок на металлической пластине. Огненная линия ползла по коже, оставляя за собой след — золотой, пульсирующий и раскаленный.

Я сжал зубы. Каждый мой мускул был напряжен до предела, жилы на шее вздулись, как канаты, а дыхание стало прерывистым и хриплым. Колени подогнулись, и я едва не рухнул на окровавленный помост, но удержался, опершись мечом о скользкие доски.

Вспышка боли достигла пика — ослепительного и оглушающего, а затем сменилась экстазом. Одиннадцатая руна засияла на моем запястье, заняв свое место в ряду десяти предыдущих. Я поднял руку, удовлетворенно оглядел мерцающие золотом древние знаки, а затем обвел взглядом зрителей.

Толпа молчала — оглушенная, подавленная и растерянная. Они ожидали казни — казнь состоялась. Они ожидали крови — кровь пролилась. Но они не ожидали одиннадцатой руны. Не ожидали, что юный князь станет еще сильнее прямо у них на глазах, и это зрелище потрясло их не меньше, чем дюжина срубленных голов.

— Псковское отродье, — раздался из толпы сдавленный шепот, полный ненависти и презрения.

В абсолютной тишине казарменного двора реплика прозвучала громче пушечного выстрела. Она резанула меня по нервам острее клинка. Кто-то в толпе произнес вслух то, что было в мыслях у многих, и этот кто-то либо был безумцем, либо хотел умереть.

Я безошибочно определил смутьяна. Четырехрунник. Молодой, горячий и глупый, но честный в своей ненависти — и за одно это мне не хотелось его убивать. Однако оставить его слова без ответа я не мог. Не имел права. Безнаказанное оскорбление Апостольного князя — это трещина в отстраиваемом мной фундаменте, которая со временем превращается в пропасть. Сегодня шепот, завтра — открытый вызов. Сегодня один голос, завтра — хор.

Я сделал скачок. Рунная Сила бросила мое тело вперед, и мир вокруг на мгновение смазался — лица, стены, снег слились в однородную серую полосу. Я вынырнул из скачка прямо перед парнем, схватил его за грудки обеими руками, вздернул вверх и метнулся обратно — к помосту. Все произошло так быстро, что арии даже не успели вздохнуть. Они не активировали руны, и для них я исчез на мгновение, а затем появился снова — с извивающимся, ничего не успевшим понять дураком в руках.

Я швырнул его на окровавленные доски помоста. Парень ударился спиной о мокрое дерево, поскользнулся в луже крови и растянулся на досках, между отрубленных голов и обезглавленных тел, которые все еще были зажаты в колодках.

На лице парня отразился ужас. Чистый, первобытный, животный ужас человека, который понял, что совершил непоправимое. Серые глаза, секунду назад горевшие ненавистью, расширились, зрачки превратились в черные блюдца, а лицо стало белым, как снег, падающий на его плечи.

Я активировал руны, медленно поднял клинок, поднес его к шее парня, и острие уперлось в кадык, который нервно дернулся под тонкой кожей. Одного движения было достаточно, чтобы превратить этого глупца в тринадцатый труп на помосте.

Тишина во дворе стала абсолютной.

— Прости, князь! — прошептал парень через пару мгновений и опустил глаза.

Его голос дрожал, но в нем не было фальши. Он не молил о