Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

— Они красивые… — прошептала она.

— Примерь.

Она надела их, глядясь в маленькое зеркальце на прилавке. Повернула голову. Зеленые искры в ушах и зеленые искры в глазах.

— Берем, — сказал я, доставая ассигнации.

— Андрей, они дорогие…

— Ты за кого замуж собралась, забыла? Носи. Прямо сейчас.

Мы вышли из лавки, и она снова посмотрелась в свое карманное зеркальце, прямо посреди улицы, подставляя лицо солнцу.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Они чудесные.

— Тебе идет.

Мы продолжили путь. Живот предательски заурчал, напоминая, что завтрак был давно, а свежий воздух пробуждает зверский аппетит.

— Знаешь, чего я хочу? — спросил я, оглядываясь в поисках вывески. — Пельменей. Настоящих, сибирских. Горячих, с маслом и уксусом. Чтобы пар шел.

— Пельмени? — переспросила Аня. — Здесь есть отличный трактир на углу, там их подают с рубленой говядиной.

Трактир оказался шумным, но чистым. Мы заняли столик в углу.

Когда половой принес дымящуюся миску, я чуть не зарыдал от умиления. Артельная каша — штука питательная, спору нет, но пельмени… Это была пища богов.

Я съел одну порцию. Потом вторую. Аня смотрела на меня с легкой усмешкой, деликатно работая вилкой.

— Ты лопнешь, — предупредила она, когда я заказал третью.

— Не лопну. Это стратегический запас. Вдруг опять война, а я голодный?

После обеда мы еле выкатились на улицу. День клонился к вечеру. Мы брели к дому Степана, не торопясь, просто наслаждаясь моментом тишины.

Вечер мы провели в гостиной. Степан Михайлович притащил откуда-то журнал «Сын отечества», где были опубликованы стихи Пушкина «Погасло дневное светило».

— Почитаешь? — попросила Аня, устраиваясь в кресле у нашей новой керосиновой лампы.

— Лучше ты, — отмахнулся я. — У меня голос не для стихов, мне только команды орать.

Она раскрыла книгу. Свет лампы падал на страницы ровно, ярко, не дергаясь и не коптя.

'Погасло дневное светило;

На море синее вечерний пал туман…'

Голос у неё был мягкий и глубокий. Степан сидел напротив, сложив руки на животе, и слушал. Но я видел, что смотрит он не на Аню, а на лампу. В его взгляде читалось суеверное восхищение. Он, человек счетов и гроссбухов, всё еще не мог поверить, что эта стекляшка с вонючей жидкостью внутри может давать такой свет. Ровный, белый и неестественно яркий для девятнадцатого века.

Игнат в тот вечер не появился. Он вернулся только под утро.

Я встретил его во дворе, когда вышел размяться.

— Где пропадал, служивый? — спросил я. — Неужто подженился?

Игнат фыркнул, умываясь из бочки.

— Подженишься тут… Службу нес я, Андрей Петрович. Негласную.

— И как успехи?

— Интересно девки пляшут, — он вытер лицо полой рубахи. — Бродил я по кабакам. Там, где мастеровые сидят, да приказчики мелкие. Слушал.

— И что говорят?

— Говорят про вас. Всякое говорят. Что Воронов — колдун, что железо заговаривает. Но больше с уважением. Вспоминают, как вы деревню от огня спасли. Как тиф остановили. Народ он ведь что? Он добро помнит, хоть и брешет много. Говорят: «Вот, дескать, барин настоящий. Строгий, но справедливый. Не то что наши живоглоты».

Он помолчал и добавил:

— Героем вас кличут, Андрей Петрович. Народным заступником. Байки травят, что вы медведя голыми руками заломали, а из шкуры шубу сшили.

Я рассмеялся.

— Репутация, — сказал я задумчиво. — Это хорошо, Игнат. Это капитал. Золото могут украсть, нефть может кончиться, а доброе имя — оно с тобой. Его только сам испортить можешь.

— Вот и я о том же. Держат люди ухо востро. Если кликнуть клич — многие за вами пойдут.

Позже я решил заняться делом, которое откладывал. Керосин у нас был, но жечь его в плошках — это переводить продукт. Нужны были нормальные лампы. Стекло и горелки.

Я потратил полдня, обходя ремесленные слободки. Нашел стеклодува — кривоносого, вечно хмурого немца по фамилии Шварц. Он долго вертел в руках мой чертеж колбы — «пузатой», с сужением сверху для тяги.

— Das ist… странно, — бормотал он. — Зачем такая форма? Тяга будет сильный, стекло может лопнуть.

— Стекло должно быть тонким, но закаленным, герр Шварц. Десять штук. Плачу по рублю за штуку, если не лопнут при нагреве.

Немец поперхнулся. Рубль за стекляшку — это были огромные деньги.

— Я сделаю, — быстро сказал он. — Из лучшего песка. Через пару дней приходите.

С жестянщиком было проще. Местный умелец, лихой парень с серьгой в ухе, склепал мне горелки за час. С регулировочным винтом, с зубчиками для фитиля — всё как я нарисовал.

— Ловко придумано, барин, — одобрил он, крутя колесико. — Фитиль сам лезет, пальцами тыкать не надо. Для чего такая хитрость?

— Для света, братец. Для света.

Три дня спустя на столе у Степана стояли шесть готовых ламп. Три больших, настольных, и три поменьше, переносных, с ручками и отражателями из полированной жести.

Мы заправили их, зажгли все разом. Кабинет залило сияние.

Степан ходил вокруг стола, как кот вокруг сметаны. Он то поправлял фитиль, то протирал тряпочкой и без того чистые стекла.

— Андрей Петрович, — наконец сказал он, снимая очки. — Я тут посчитал… пока вы гуляли. Я по купцам прошелся. Аккуратно, намеками. «Есть, мол, новинка, свет чистый, дешевый».

— И что?

— Спрос бешеный. Купец Агафонов готов хоть сейчас партию взять, не торгуясь. Ему склады освещать надо, там с огнем строго, а ваши лампы закрытые, безопасные. В трактирах темнотища, дым коромыслом — они тоже возьмут.

Он достал свой блокнот, исписанный цифрами, и ткнул пальцем в итоговую сумму.

— Если мы продадим хоть сотню ведер по той цене, что я прикинул… Мы окупим все затраты на стройку перегонного куба и доставку за месяц. При чем с учетом угля, который съедят Ерофеичи, доставляя нефть.

Глаза у него горели алчным блеском коммерсанта, почуявшего золотую жилу.

— Нет, — отрезал я.

Степан поперхнулся воздухом.

— Как нет? Андрей Петрович, деньги живые! Клиент горячий!

— Остынь, Степан. Не продаем. Ни ведра, ни лампы. Пока.

— Но почему⁈

— Потому что у нас нет запасов. Двадцати бочек, что мы привезли, хватит на неделю, если Агафонов свои склады зажжет. А потом? Он придет за добавкой, а мы ему что скажем? «Извините, еще не перегнали, подождите