Почти люди - Михаил Валерьевич Булыух

Другие мужчины оказались упорнее: Скошенный нападал только тогда, когда видел преимущество. Один раз бросил камень из кустов, другой попытался толкнуть меня со склона. Молодой самец, которого я назвал Пружиной за манеру постоянно подпрыгивать на носках перед дракой, нападал открыто; после каждого поражения несколько секунд сидел на земле, моргал и поглядывал на меня, а через день повторял попытку. Опаснее остальных оказался Молчун: он редко участвовал в криках и не подходил первым, зато однажды дождался, когда я засну, и попытался разбить мне голову тяжёлой галькой. Ладная заметила его движение раньше меня и ударила палкой по руке. Я проснулся от шума и едва успел откатиться.

После этой попытки я ещё несколько месяцев не снимал шлем даже на ночь. Самки действительно приняли меня как нового главного самца. Когда я возвращался с мясом, они держались рядом. После двух пустых охот Ладная демонстративно села возле Бугра и позволила ему отобрать у меня небольшой кусок, хотя раньше сама ударила бы его за такую попытку. Я посмотрел на неё, она спокойно встретила взгляд и продолжила есть.

В первый же вечер я развёл огонь и ждал той же паники, что видел раньше. Женщины отступили, дети спрятались за ними, мужчины напряглись, но никто не убежал. Бугор даже остался сидеть на месте. Когда сухое полено треснуло и искра вылетела ему на ногу, он вскочил с таким криком, будто его укусили. До конца вечера взрослые держались от костра в двух-трёх шагах и подходили только за готовым мясом.

Я несколько раз оставлял рядом сухие ветки и показывал, что их нужно подкладывать. Ладная однажды взяла ветку, протянула к огню и бросила, когда пламя коснулось конца. Бугор вообще не пытался, а Пружина хотел ткнуть костёр палкой, получил искру на кисть и после этого обходил горящие ветви широким кругом.

Зато медвежья шкура вызвала интерес, которого я не видел ни к огню, ни к рубилу. Я растянул её на земле, начал срезать жир и остатки мяса. Бугор сел напротив и следил за каждым движением. Скошенный подошёл с другого края и потрогал густой мех. Вскоре оба уже тянули шкуру на себя.

Я ударил по их рукам и продолжил работать. Они отступили, но ненадолго. Когда я отошёл за водой, началась драка. Бугор схватил шкуру первым, Скошенный вцепился в край, Пружина попытался вырвать кусок с другой стороны. Ещё немного — и трое уже катались по снегу, били друг друга кулаками и всё равно не выпускали мех. Ладная с двумя женщинами стащила шкуру в сторону, пока мужчины продолжали драться уже без неё.

Когда мужчины наконец разошлись, Ладная забрала шкуру к себе, накинула край на плечи и несколько раз посмотрела то на мех, то на мою одежду. Утром она сама принесла мне каменный скребок и положила рядом со шкурой.

Я показал Ладной, как снимать остатки мяса каменным скребком. Она долго работала, потому что хотела оставить шкуру себе. Курносая вскоре села рядом и стала повторять её движения. Когда мясо было снято, обе решили, что работа закончена, и потащили шкуру к детям. Я вернул её, растянул и показал следующий этап. Через некоторое время Курносая ушла за едой, Ладная отвлеклась на драку возле туши, и продолжать пришлось мне. На следующий день они снова охотно взялись за уже понятную часть работы, но весь порядок действий без подсказки не удерживали.

Мне было около пятнадцати, когда я окончательно перестал рассчитывать на взрослых. Не очередная драка и не особенно глупая ошибка подтолкнули меня к этому: однажды я увидел, как маленькая девочка сама подтолкнула сухую ветку обратно в костёр. Несколько дней до этого она наблюдала, как я поддерживаю пламя. Ветка выгорела посередине и упала наружу. Девочка сначала отскочила вместе с остальными детьми, потом вернулась, взяла длинную палку и осторожно толкнула горячий конец обратно. Искры поднялись вверх, девочка зажмурилась, но не убежала.

Я уже называл её про себя Искрой. Рядом сидел мальчик по кличке Ухо. Он был худым, с большими ушами и неприятной привычкой повторять любой услышанный звук. Взрослые иногда били его за это, особенно когда он точно копировал чей-то испуганный крик. Мне эта способность показалась полезнее большинства качеств местных мужчин. Третьим был Крепыш — невысокий даже для своей группы мальчик с широкой грудью, который почти никогда не бросал начатую игру, пока не получал желаемого. Четвёртая, Липка, постоянно держалась рядом с другими детьми и первой лезла разнимать их, когда драка становилась серьёзной. Она могла через минуту сама отнять у одного кусок еды, но не терпела, когда трое били одного.

С этих четверых я и начал, выбрав первым словом огонь. Я произнёс старое «айяйии» и показал на пламя. Ухо повторил почти точно. Искра засмеялась, повторила за ним и ткнула палкой в костёр, а Крепыш сумел произнести только начало. Липка вообще сначала решила, что звук относится к моей палке. На следующий день мы повторили упражнение, а затем возвращались к нему снова и снова.

Через неделю Ухо уже произносил слово, увидев огонь раньше меня. Через две Искра использовала его, когда просила дать горящую ветку. Я добавил воду, мясо, дерево, камень, руку, ногу, мать, ребёнка, идти, дать, нельзя. Не пытался сразу восстановить весь язык. Сначала им требовалось понять сам принцип: устойчивый звук может означать одно и то же завтра, через неделю и у другого человека.

Взрослые смотрели на занятия без интереса. Иногда Бугор подходил, повторял смешной звук и смеялся, когда дети отвечали. Пружина однажды выучил название мяса, потому что решил, что после этого я буду давать ему кусок. Вскоре снова обозначал еду старым требовательным криком. Ладная запомнила несколько слов, связанных с детьми и огнём, но пользовалась ими только со мной.

Через несколько месяцев я мог сказать Уху взять сухую ветку и положить рядом с огнём, а не показывать каждое действие рукой. Искра научилась отличать «принеси» от «дай». Крепыш первым понял обозначение завтрашнего действия, хотя несколько раз путал его со скорым возвращением. Липка первой начала использовать имена. До этого момента настоящих имён у них не было. Взрослые узнавали друг друга по голосу, запаху, лицу и положению в группе, но отдельного устойчивого имени для каждого я ни разу не услышал. Мои клички существовали только у меня в голове. Теперь детям понадобилось различать друг друга в речи.

Имена не появились в один