"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Дома мать собирала на стол и уронила крышку от кастрюли.

Крышка загремела по полу, покатилась и легла у порога, и мать её подняла, обтёрла фартуком и поставила на место, и села.

— Петя.

— Что.

— Я знала.

Она сидела прямо, положив руки на колени.

— Что знала?

— Что он её бьёт. — Мать смотрела в стол. — Я это восемь лет знала. Мы все знали. У нас все всё знают.

Я молчал.

— Она мне в прошлом году на ферме показывала. Руку. Вот тут, выше локтя.

Она показала на себе, где.

— И что?

— Ничего. — Мать поправила клеёнку. — Я ей сказала: Вер, ты рукав-то опусти.

Она замолчала надолго.

Я сидел напротив и не мог придумать ни одного слова, потому что все слова, которые приходили, были для другого случая.

— Мам.

— Не надо, — сказала мать. — Ничего не говори.

Она встала и стала мыть уже вымытую посуду, стоя ко мне спиной, и мыла её долго.

— Дети у Клавдии ночуют, — сказала она в раковину. — Пока.

— А дальше?

— А дальше брат приедет. Из Абакана. — Мать закрыла воду. — Пахомов уже телеграмму дал.

— Он их заберёт?

— А кто их ещё заберёт.

Она вытерла руки.

— У него своих пятеро. — Мать повесила полотенце. — Он их заберёт, и они там будут шестой и седьмой, и им там будет плохо. И это лучшее, что с ними может быть.

Ночью я вышел во двор.

Небо стояло светлое — конец июня, темнеет часа на три, и то не по-настоящему. За огородами кто-то шёл и негромко разговаривал, потом хлопнула калитка, и стало тихо.

Пахло сеном.

Оно пахло со всего села сразу: на каждом дворе стояли зароды, и от них шёл этот тяжёлый сладкий дух, который в июне держится сутками и не выветривается.

Я стоял и курил, и думал совершенно не о том.

Я думал, что завтра надо перегнать волокушу на дальний участок и что у неё разбит палец на сцепке, и что палец надо взять в мастерской, а мастерская в воскресенье закрыта, и что Семёныч, наверное, знает, у кого есть.

Потом докурил, кинул окурок в бочку и пошёл спать.

Утром я встал в четыре, как все.

Глава 16

Веру хоронили в понедельник, двадцать восьмого июня.

День был жаркий и совершенно безветренный, и это оказалось хуже всего, потому что в такой день всё слышно: как несут, как скрипят носилки, как под ногами шуршит.

Народу вышло много. Гроб несли от дома до кладбища на руках — километра полтора, в гору, — и меняли несущих трижды, и я нёс на третьей смене, с левой стороны, вторым.

Плакали негромко.

На кладбище говорил Лапин, потому что больше говорить было некому: председатель уехал в район, а от фермы вышла Сычёва и заплакала на второй фразе. Лапин сказал коротко и без вранья — что работала на ферме одиннадцать лет, что была безотказная, что остались двое.

Потом закапывали.

Потом стояли.

Брат приехал из Абакана к самым похоронам, на попутке, с одной сумкой.

Мужик лет сорока пяти, невысокий, сухой, с тёмными от солнца руками. Он всё делал молча и правильно: помог с гробом, дал денег, сходил с Пахомовым куда надо, и я ни разу не видел, чтобы он сел.

Детей он увёз в среду, утренним автобусом.

Я в это время шёл в мастерскую и попал на площадку случайно.

Мальчик сидел на чемодане и держал на коленях мешок. Оля стояла рядом и держалась за ручку чемодана обеими руками, и на ней было надето лишнее — кофта поверх платья, хотя было двадцать пять градусов, — так одевают дети, когда собирает не мать.

Провожать пришли человек десять баб.

Они всё пытались что-то дать в дорогу — узелки, кулёчки, банку, — и брат каждый раз коротко кивал и брал, и в конце концов у него в руках оказалось столько, что он не мог влезть в автобус, и Клавдия из сельпо всё это отобрала и внесла сама.

Автобус ушёл в семь минут седьмого.

Я стоял и смотрел, как он идёт на угор, и это был тот же самый автобус, на который я двадцать дней назад заносил чемодан.

Село отходило тяжело.

Работа шла — сенокос кончать надо было в любом случае, — но шла не так. Люди делали своё и почти не разговаривали, а если разговаривали, то о деле, и это продолжалось дней десять.

К середине июля отпустило.

Не потому, что забыли: просто пришла жара под тридцать, а следом — комбайны, а к комбайнам никто не был готов.

А Степан Гуров запил.

Он держался ровно до похорон. На похоронах не пил. А на второй день после них его видели у магазина в одиннадцать утра, и дальше пошло по нарастающей.

Пили они втроём — Гуров, Гошкин собутыльник по фамилии Клюев и ещё какой-то мужик с центральной, — и пили не празднично, а как работу работают: с утра, молча, до вечера.

Про это мне сказал Мишка.

— Егорыч-то опять.