"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Знаю.

— Ты б сходил, что ли.

— И что я ему скажу?

Мишка пожал плечами.

— Не знаю. Ты умный.

Пашку я нашёл в мастерской в четверг, в первом часу ночи.

Я туда пришёл не за ним. Я пришёл забрать свой ключ на тридцать два, который забыл на верстаке, и увидел, что в дальнем углу, где стоит горн, что-то лежит.

Там лежал матрац.

Не матрац даже — старый ватник, сложенный вдвое, и поверх мешковина, и на этом всём спал Пашка, свернувшись, лицом к стене.

Рядом на ящике стояла кружка, лежал огрызок хлеба и книжка.

Я постоял, вышел и покурил на улице.

Потом вернулся и разбудил его.

Он проснулся мгновенно, как просыпаются те, кто спит не дома, — сел, посмотрел на меня и сразу стал собирать мешковину.

— Я сейчас уйду.

— Сиди.

— Дядь Петь, я не…

— Пашка. Сиди.

Он сел обратно и уставился в пол.

— Давно?

— Что давно?

— Тут спишь давно?

— Не. — Он подумал. — Восьмой день.

— А дома чего?

Он не ответил.

— Пашка.

— Там Клюев ночует, — выговорил он наконец. — И этот, второй. Они на полу спят. И батя.

— Понял.

Я сел на ящик напротив.

Мне очень хотелось сказать ему что-нибудь — вот прямо руки чесались. И я довольно ясно понимал, что любая фраза, которую я сейчас произнесу, будет фразой из тех, которые говорят взрослые, чтобы самим стало легче.

— Ты ешь-то?

— Ем.

— Что ешь?

— Ну… хлеб.

— Пойдём.

— Куда?

— К нам. Мать пирог пекла, он всё равно засохнет.

Пирога не было. Мать в тот день ничего не пекла.

Но она открыла дверь в половине второго ночи, посмотрела на Пашку, посмотрела на меня, ничего не спросила и полезла в подпол за молоком.

Он поел и ушёл, и мать закрыла за ним и постояла у двери.

— Через день пусть ходит, — сказала она в темноту. — Не каждый, а через день. Чтоб не как милостыня.

С тех пор он и ходил через день, и мать при нём ни разу не заговорила ни про его отца, ни про Тюриных, ни вообще ни про что, кроме еды.

А про то, что стало со Степаном Гуровым в первой жизни, я не помню совершенно. Ни года, ни как. Он у меня в памяти просто кончается: был человек — и нет человека, и даже пустого места не осталось.

К Степану я пошёл в субботу утром.

Пошёл трезвый, злой и с расчётом, потому что за три дня успел всё продумать и понимал, что жалеть его нельзя ни в коем случае: жалели его уже все, кому не лень, два года подряд, и результат был налицо.

Он сидел во дворе на чурбаке.

Двор у Гуровых был запущенный, с бурьяном вдоль забора, но горн под навесом стоял чистый, и это меня в своё время удивило и удивляло до сих пор.

— Егорыч.

Он поднял голову. Соображал он секунды три.

— А. Петя.

— Разговор есть.

— Садись.

Я не сел.

— Ты кузнец?

Он посмотрел на меня мутно.

— Чего?

— Ты кузнец или кто?

— Ну… — Степан пожал плечом. — Был.

— Мне не «был». Мне сейчас надо.

— Чего надо-то?

— Мне надо, чтоб ты вышел в мастерскую в понедельник в восемь.

Он засмеялся. Смеялся он нехорошо — сипло, без веселья.

— Кем?

— Кузнецом.

— Единицы нет.

— Единица есть. Человека нет.

Он перестал смеяться и стал смотреть в землю.

— Не выйду я, Петь.

— Выйдешь.

— Не выйду. — Он говорил про это как про погоду. — Ты ж понимаешь, что я на это выпью.

— Понимаю.

Он поднял глаза.

— Егорыч. Я тебя не спасаю. — Я стоял и смотрел на него сверху. — Мне на тебя, если честно, наплевать. Мне нужен кузнец, потому что через две недели уборка, а у нас в мастерской ни одной поковки за три года. Мне нужен человек, который умеет ковать. Ты умеешь. Всё.

— Ну и что?

— А то, что я тебя беру не потому, что ты хороший, а потому, что ты нужный. И условие будет одно.

— Какое?

— Пьёшь — не работаешь. Не работаешь — не платят. Не платят — Пашка не ест.

Степан молчал долго.

— Он у тебя ночевал, — проговорил он.

— Ночевал.

— Он у меня в мастерской спит. Восьмой день.

— Девятый.

Он потёр лицо ладонями — медленно, снизу вверх, — и посидел так, с закрытым лицом.

— Я сорвусь, — сказал он в ладони.

— Наверное.

— Я точно сорвусь. Ты не знаешь, а