"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Потом закрыл папку и ушёл, не сказав ни слова, и я минут десять был уверен, что всё испортил.

Приказ он подписал в пятницу.

Про то, что Тимофеев когда-то был инженером, я узнал в тот же вечер, в курилке.

— А как же. — Мещеряков затянулся. — Он же с завода. Он в Барнауле на заводе работал, потом сюда.

— Давно?

— В шестьдесят восьмом приехал.

— И чего?

— И ничего. — Мещеряков смотрел в землю. — Тут же не завод. Тут ты хоть головой об стенку, а фонды в районе.

Он помолчал.

— Он лет пять бился. — Мещеряков затоптал окурок. — Потом перестал.

Степан вышел в понедельник в восемь ноль пять.

Пришёл серый, с трясущимися руками, ни на кого не глядя, снял с гвоздя фартук, который висел там с семьдесят девятого, и надел.

К обеду он растопил горн как следует.

Первое, что он сделал, — не поковку. Он два часа приводил в порядок инструмент: разложил, отбраковал, три молотка перенасадил, наковальню протёр и осмотрел, как смотрят лошадь.

Работать он начал во вторник.

Во вторник к вечеру у него на столе лежали четырнадцать лап культиваторных, оттянутых и закалённых, и Сомов ходил вокруг этого стола и трогал их пальцем.

Пашка качал мех.

Он качал мех восемь часов подряд и был при этом до такой степени счастлив, что на него было неловко смотреть.

Гуров ему за весь день сказал слов десять, и все по делу.

А потом, к концу второго дня, он вдруг вытер руки и сказал:

— Держи.

И дал ему молоток.

Пятнадцатого июля была получка.

Я к этому дню готовился, честно говоря, как к аварии, — потому что у нас в мастерской работало четверо, на которых получка действовала как удар в лоб.

Гуров получил, расписался и ушёл домой сразу. Ушёл при мне, я смотрел. И назавтра пришёл в восемь.

А Мишка пошёл со всеми.

Он пошёл со всеми в магазин, взял бутылку, дошёл с компанией до колодца и вернулся.

Я его увидел в мастерской около семи вечера. Он сидел на корточках перед разложенным на брезенте вариатором и что-то в нём высматривал.

— Ты чего тут?

Мишка обернулся.

— Да я это… — Он показал на вариатор. — Я его разобрал сегодня.

— Ну?

— Ну и завтра ж кто-нибудь придёт и соберёт.

— И что?

— Так неправильно соберёт, — сказал Мишка с досадой. — Там шайба хитрая, её надо вот так, а её вот так поставят.

Я постоял.

— А бутылка?

— А бутылка вон.

Она стояла у стены, нераспечатанная.

— Ты глянь, — сказал Мишка сам себе, — а я и не выпил.

Я ничего ему не ответил и пошёл к своему комбайну.

Письмо от Людки пришло девятнадцатого июля.

Оно шло, судя по штемпелю, одиннадцать дней, из чего следовало, что почта у нас работает как ей заблагорассудится.

Письмо было на двух листах из тетради в клетку.

Она писала, что общежитие ничего, только окна на север, что девчонки в комнате хорошие, кроме одной, что по товароведению у неё пятёрка, а по бухучёту тройка, потому что «я эти проводки видеть не могу». Что в столовой дают котлеты, которые она называла «непонятно из чего», но ела.

Про меня в письме было три строчки.

Три строчки в самом конце, после «ну вот и всё», написанные другим нажимом, — она их, по всему видно, писала отдельно и не сразу.

Я их перечитал раз восемь.

Потом сложил письмо, убрал в нагрудный карман и пошёл в мастерскую, потому что у меня стоял комбайн с неснятым шкивом, а до августа оставалось двенадцать дней.

Глава 17

Второго августа мы начали.

Начали с ячменя на ближних полях — он поспел раньше пшеницы, — и первый день ушёл на то, чтобы понять, сколько всего мы за июль не доделали.

Из четырнадцати комбайнов вышло одиннадцать.

Это, по нашим меркам, было чудо. В сводке весной стояло сорок процентов, по факту в июне было два комбайна, и то, что первого августа их оказалось одиннадцать, означало, что мастерская месяц работала как надо.

Три остались стоять. Один — тот самый собранный из трёх СК-4, у него потекла гидравлика в первый же выезд. Два других не завелись бы и в мае.

Я в поле не сел.

Меня посадили на летучку.

Летучка — это громко сказано: ГАЗ-51 с будкой, который до этого возил на ферму комбикорм, отмытый Пашкой за два дня до состояния, в котором его можно было терпеть. В будку я сложил всё, что успел выпросить, выменять и стащить за июль: ремни, цепи, сегменты, пальцы, подшипники, шланги, сварочный агрегат, баллоны, ящик метизов и вторую наковальню, маленькую, которую Гуров отдал со скрипом.

Водителем ко мне посадили Пашку.

Прав у него, разумеется, не было. Ему было пятнадцать. Ездил он по полевым дорогам не быстрее двадцати, и первые три дня я сидел рядом и держался за скобу, а потом перестал.

Про то, что он ездит, знали все и молчали все, потому что в уборку в колхозе молчат про многое.

Уборка