"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

С пяти утра до темноты, потом ночью на току, потом четыре часа сна, и опять. К пятому августа я перестал понимать, какой день недели, и понимал только, сколько намолочено и где что стоит.

Я тогда впервые за две жизни увидел это со стороны — всё хозяйство сразу, как схему.

Комбайн намолачивает бункер за сорок минут. Бункер — это две с половиной тонны. Если машины нет, комбайн стоит. Если комбайн стоит, он не молотит. Если он не молотит, а погода портится, зерно сыплется на землю и его уже не поднять.

Значит, вся уборка — это не комбайны. Это машины под комбайнами.

А ещё я всё время смотрел на запад.

Про то лето я помнил одно: убирали его плохо. Ни цифры, ни причины — оно просто лежало у меня в памяти как неудачное. И я торопил, и лез не в своё дело, потому что не знал, сколько у меня дней.

А машин у нас было девятнадцать, и из них половину съедала весовая.

Ток у нас стоял на выезде из села, на бугре: асфальтированная площадка гектара на полтора, ворохоочистители, сушилка, весовая будка и вечная гора зерна, которую бабы лопатами перекидывали с места на место.

Весовая была одна.

И на ней каждую машину взвешивали дважды: сначала гружёную, потом, после разгрузки, порожнюю. Разница — зерно.

К седьмому августа на бугре стояла очередь в одиннадцать машин.

Я приехал на ток около трёх, застал эту очередь и полчаса просто смотрел, как оно устроено.

Машина въезжает на весы. Весовщица записывает. Машина съезжает, идёт на разгрузку, разгружается, возвращается, снова въезжает, весовщица снова записывает. Всё это — семь-восемь минут на машину. Одиннадцать машин — полтора часа. И в это время на полях стоят комбайны с полными бункерами.

— Клавдия Петровна.

Весовщицу звали Клавдия, вторая Клавдия в моей жизни, и она была злая как собака от жары и от очереди.

— Чего?

— А зачем вы порожняк каждый раз взвешиваете?

Она посмотрела на меня как на слабоумного.

— Так тару ж надо.

— Тара у машины меняется?

— Чего?

— Ну вот ГАЗ пятьдесят три, Журавлёва. У него тара сегодня утром какая была?

Она полезла в ведомость.

— Три тыщи двести десять.

— А в обед?

Пошуршала.

— Три тыщи двести десять.

— А в прошлый раз?

Она долго молчала, глядя в свои столбцы.

— Так а если он с водой поедет? — сказала она наконец. — Или доски положит.

— А он положит?

— Да кто ж его знает.

Я это дело обдумал вечером и утром пошёл в контору.

Не к Тимофееву.

Зина выслушала, не перебивая, и минуты две молчала.

— Вы предлагаете взвешивать тару раз в смену.

— Раз в смену. С утра, всех, разом. Записать и повесить на стенку. Дальше только гружёные.

— А если водитель что-то положит в кузов?

— А если водитель захочет украсть зерно, он его украдёт не через тару. — Я пожал плечами. — Он его высыплет по дороге и не поедет на весы вообще.

Зина побарабанила карандашом.

— Это не по инструкции.

— Знаю.

— Инструкция требует взвешивания брутто и тары по каждой ездке.

— Знаю.

— И если приедет ревизия… — Она замолчала. — Хотя ревизия приедет в феврале.

Она встала и подошла к окну.

За окном на бугре, отсюда прекрасно видном, стояла очередь.

— Сколько это даст? — спросила она, не оборачиваясь.

— Я вчера посчитал. Пять минут с машины. При девятнадцати машинах и восьми ездках — часов двенадцать в сутки чистого времени.

— Двенадцать часов, — повторила Зина.

— Примерно. Может, десять.

Она вернулась к столу, взяла лист и стала писать.

— Я напишу распоряжение. — Зина не подняла головы. — За своей подписью. Если что — это моя ответственность, а не ваша, и я вас прошу это запомнить.

— Зинаида Петровна…

— Я вас прошу это запомнить, — повторила она, не поднимая головы.

Скандал случился в тот же день на току.

Устроил его не Тимофеев и не Лобанов.

Устроил его старший из шоферов, мужик по фамилии Прохоров, лет пятидесяти, который возил зерно двадцать лет и очень не любил, когда что-то меняется.

— Это как это — не взвешивать? — Он стоял у будки и кричал так, что слышно было на весь бугор. — А если у меня недостача⁈

— Не будет недостачи.

— А если будет⁈

— С кого спросят? С меня спросят! Я расписался за брутто, я расписался за тару, я чистый. А теперь как? Теперь я расписался за брутто, а тара где-то на стенке висит?

Вокруг собралось человек пятнадцать.

Хуже всего было то, что он был не то чтобы неправ. Он двадцать лет прикрывался этой двойной записью, и она его действительно прикрывала, и предлагать человеку отказаться от того, что его прикрывает, — дело неблагодарное.

Я стал объяснять и понял на второй фразе, что объясняю плохо.

И тут из кабины ГАЗ-53 вылез Витька.

Он подошёл, встал рядом со мной