Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Трое суток самая страшная инфекция получает самое верное лечение в максимальных дозах, и больной с каждыми сутками хуже. Если это менингококк и лечение верное, почему она умирает? А если это никакой не менингококк, тогда что мы лечим третьи сутки и что на самом деле убивает эту женщину?

В ординаторской в этот час было пусто.

Горела одна настольная лампа, и в круге её света сидел Денис Грач. Домой он так и не ушёл. Перед ним, разложенные веером, лежали три медицинские карты, он придвинул к себе первую, открыл лист назначений на самой первой странице и начал читать, строчку за строчкой, сверяя три истории между собой и ища ту единственную деталь, которая убивала двоих и не трогала третью.

Глава 10

Первым в пультовой заговорил Чен, и сказал он ровно то, что я не успел додумать.

— Вы всё видели сами, лекарь, — он не отводил глаз от монитора, где в тусклых полях доживала своё общая печень. — Свежие данные получены в полном объеме по вашему требованию. Они в протоколе. Динамика процесса исключает дальнейшее ожидание. Операция завтра.

Переводчик договорил.

Ход был красив, я оценил его. Плёнку, которой я добивался как оружия против него, Чен одним предложением развернул на сто восемьдесят градусов.

Свежая картина доказывала уже не заговор. Она доказывала цейтнот. Его спешка, закрытые архивы, его продавленное вето, всё это обретало объяснение, времени нет, и оно действительно кончалось.

Откажись я теперь от стола, и отказ ляжет в стенограмму трусостью заезжего хирурга, увидевшего настоящую тяжесть случая. Или саботажем.

Он ждал от меня спора. Я видел это по развороту его плеч, по тому, как подобрались ассистенты за его спиной, сейчас северянин вскинется, начнёт торговаться о сроках, и его возражения аккуратно утопят. У них все было готово к спору.

Спорить я не стал.

Где-то во мне, в том месте, где положено вспыхнуть ярости, повернулся знакомый холодный переключатель. Так уже бывало, над Ксенией с её каменным животом, над Кромвелем, в ночи, когда счёт шёл на часы и на эмоции не оставалось бюджета. Добродушный русский лекарь, который учил тоны, хвалил чай и благодарил всех лошадью, кончился.

Остались задача, срок и я.

— Завтра. Хорошо.

Я сказал это мёртвым голосом, глядя сквозь Чена, на монитор за его плечом, вышло это у меня само, без игры.

Переводчик перевёл и растерянно замолчал, будто ждал продолжения, но его не было. Чен медленно повернул голову ко мне, и я увидел, как у него немеет лицо. Он готовился к противнику, который кричит, такой понятен и управляем.

Вместо этого перед ним стояло что-то другое, согласившееся слишком спокойно, и по его глазам я прочитал, что он меня не понимает, и это непонимание страшнее любого крика.

Температура в пультовой упала градусов на двадцать.

— Совместный разбор ангиографии в шесть, — сказал я. — Полный пакет изображений мне в покои в течение часа. Филипп Самуилович, идёмте. По дороге запишете, мне нужны данные по группам крови, запасам и протоколы анестезии. Сегодня.

Из пультовой я вышел первым, и Филипп догнал меня уже в коридоре. Шёл я быстро, и он приноравливался к моему шагу, косясь на меня.

Внутри у меня громко стучал таймер. До того момента, когда над спящими девочками занесут чужой нож по смертной разметке, оставались ночь и день.

До покоев мы не дошли.

На развилке коридоров, там, где гостевое крыло расходилось с парадным, я свернул не туда, куда полагалось, Филипп понял это немного позже, чем следовало.

— Илья Григорьевич. Илья Григорьевич, куда вы…

Я шёл к покоям Императора. Напрямик, по осевой галерее, мимо застывших у колонн гвардейцев, холодная ярость меня несла очень быстро. Где-то на задворках рассудка сидел трезвый наблюдатель и отмечал, что так нельзя, что это безумие, но руки у наблюдателя были связаны.

Меня хватило на два поста.

Третий стоял поперёк галереи, у высоких лаковых дверей, и был он уже не парадным. Четверо, разом, без окриков и без рук, просто сомкнулись передо мной стеной, и старший, глядя мне в переносицу, произнёс длинную вежливую фразу, в которой я без всякого перевода расслышал каменное «нет». За их спинами, в глубине, стояли ещё, по ним было ясно, что эту стену я никак не пройду.

— Прошу простить моего спутника, господа, он ошибся галереей, — Филипп возник рядом, уже кланяясь, его рука легла мне на локоть с силой, которой я от старика не ждал. — Идёмте. Идёмте, голубчик, немедленно, пока это ещё можно назвать ошибкой.

Он развернул меня почти силой и вёл до самых покоев, не отпуская локтя, и только за закрытой дверью, бледный от бешенства, он выпустил меня и встал напротив.

— Вы понимаете, что это было? — начал он тихо. — Ещё десять шагов, и это называлось бы «попытка иностранца прорваться к императору». Из таких формулировок не выбираются даже дипломаты моего калибра!

Мы сели за рабочий стол.

— Времени нет, Филипп Самуилович.

— Тем более нельзя тратить его на самоубийство! — он прошёлся по комнате, беря себя в руки. — Так. Стоп. Думаем. Есть ход, который мы с вами не разобрали, и он лежит на поверхности. Чен. Он лекарь, Илья Григорьевич, что бы за ним ни стояло. Вы придумали операцию, которая спасает обеих. Предложите её ему. Напрямую. Хирург вашего класса сумеет показать коллеге план так, что тот увидит. Он много лет живёт с этим приговором, дайте ему выход, и, возможно…

— Нет.

— Почему? Объясните мне, почему вы отбрасываете самый короткий путь!

— Потому что я его не отбрасываю. Я его ранжирую, — я подошёл к столу, где лежал блокнот с планом. — Смотрите. Первое. Чен на цепи. Вы помните доклад моего источника, телефон из сейфа, разговор, после которого национальная легенда стоит, как нашкодивший ординатор. Ему не принадлежит его собственный голос. Всё, что я скажу Чену, уйдёт хозяину цепи раньше, чем Чен дослушает до конца, и мы потеряем единственное наше преимущество, это внезапность. Второе. Даже если он загорится моим планом, он не властен его принять. План операции утверждён двором, вы сами слышали, на высшем уровне. Чен не может ничего в нем изменить. Третье. Дойти с этим наверх он тоже не может, иначе дошёл бы, а он вместо этого