Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Хоть одна хорошая новость, — буркнул Тарасов.

— Плохие у меня, — Зиновьева подняла голову от ночных анализов, и по её лицу гвалт начал стихать. — Тромбоциты Ковалёвой. Вчера двести десять. Сегодня сто сорок. Валятся, коллеги. Формула поехала туда же, куда у Гусевой на третьи сутки, один в один, я наложила кривые, посмотрите, кто не верит. Вторая пошла по дороге первой, с отставанием на три дня.

Стало тише, Тарасов грохнул ладонью по столу.

— Значит, мало бьём! Терапия не берёт, наращиваем. Дозы до максимальных, вторую линию подключаем сегодня же. Эта дрянь понимает только силу, другого языка у неё нет.

— А если мы бьём не туда? — Семён подался вперёд. — Захар Петрович, трое суток максимальных доз, и обеим хуже. Я предлагаю запросить областных инфекционистов, сегодня же. Свежие глаза. Тут все замыленные, мы что-то не видим, я чую, что не видим…

— Чует он, — огрызнулся Тарасов. — Областные приедут послезавтра, попьют чаю и скажут наращивать дозы!

— Коллеги. — Кобрук постучала ручкой. — К вечеру мне нужен возбудитель. Не для меня, для санитарной службы. Если к вечеру у вспышки не будет имени, завтра здесь будет областная комиссия, и тогда мы станем лечить бумаги вместо больных. Поэтому все предложения…

Гвалт качнулся и пошёл на новый круг, Тарасов перебивал Семёна, Зиновьева трясла кривыми, Коровин ворчал, что за такими спорами сейчас лежачим прозевают обед и в этот многоголосый рабочий шум вошёл Грач.

Он не сказал ни слова. Прошёл от двери к столу, сквозь спорящих и положил поверх всех сводок, раскрыв веером, три медицинские карты, Гусевой, Ковалёвой и Разумовской.

— Я нашёл общее, — сказал он.

Гвалт умолк. Все смотрели на три карты, на серое от бессонной ночи лицо Грача.

— Докладывай, — сказал Шаповалов.

Грач раскрыл первую карту с закладками.

— Смотрим не в анализы. Смотрим в листы назначений, с первой страницы. Гусева, поступление, седьмая палата. Со второго дня ей по показаниям начат антикоагулянт, тромбопрофилактика, вот назначение, вот подпись, всё правильно, всё по стандарту, лежачая беременная с отягощённым фоном. Считаем дни. Пятые сутки от старта препарата, и вот запись, вечером озноб, температура сорок и две, сыпь. Начало «инфекции», день в день, — он отложил первую карту и раскрыл вторую. — Ковалёва. Тот же препарат начат на трое суток позже, вот лист, вот дата. Отсчитываем те же пять суток. Получаем вчерашний вечер, озноб до тридцати девяти и четырёх. Её «заражение», точка в точку, с тем же интервалом от старта. Никакой инкубации, коллеги. У этой болезни нет инкубационного периода. У неё есть график назначений.

Грач раскрыл третью карту, тонкую.

— Разумовская. Лежала в той же палате, дольше обеих, в метре, без всякой защиты, ела с ними, дышала. По всем законам эпидемиологии, первый кандидат. Антикоагулянт ей не назначен, Анна Витальевна лично исключила лишнюю фармакологию, вот лист, он практически пуст. Разумовская здорова, — он поднял глаза. — Три женщины, одна разница. Препарат. Пятна на коже, это кровоизлияния из-под рухнувших тромбоцитов, а тромбоциты рушит иммунный ответ на препарат. Жар, из той же реакции. Ваша зараза не летает по воздуху. Она ходит по инфузионным линиям, по расписанию процедур, и расписание лежит у вас перед глазами трое суток.

Первой шевельнулась Зиновьева. Молча, ни на кого не глядя, она подтянула к себе свои распечатки, положила рядом с листами назначений и сверяя повела пальцем по датам. У нее менялось лицо, на глазах сходилось то, что не сходилось неделю, нетипичный сдвиг, низкий прокальцитонин, стерильные посевы, всё, за что её осаживали, вставало в строй за чужой теорией, как пазл.

— Красиво, — тяжело сказал Тарасов. Он не рычал, и от этого было только хуже. — Красиваая, Грач, по бумагам у тебя песня. А теперь послушай. Посевы у нас пустые, да. Только взяты они на антибиотиках, и их пустота ничего не доказывает, я это говорил и повторю. И вот мы сидим, отменяем по твоей теории терапию. А инфекция, предположим, живая. Знаешь, что будет к утру? Два трупа, — он кивнул на дверь, в сторону коридора и палаты. — И третий на подходе. Ты этими картами готов оплатить такую ставку?

Семён переводил взгляд с Грача на Тарасова и обратно

— Под санитарной службой менять курс на теорию без возбудителя, — Кобрук говорила медленно, — это значит подставить под удар не двух больных. Всю больницу.

Все посмотрели на Шаповалова.

Он сидел во главе и долго молчал глядя на разложенные карты. Потом поднял глаза на Грача.

— По бумагам все складно выходит, — сказал Шаповалов. — Может, даже слишком. А теперь ответь мне, диагност, на один вопрос. Ты этих больных живьём смотрел? Хоть раз? К койке подходил? Сыпь эту руками трогал? — каждое его слово ложилось, как гиря. — Ты трое суток ходишь по ординаторским с картами. К больным ты не зашел ни разу. И ты предлагаешь мне поставить две жизни, а то и три, на выкладки человека, который лечит бумагу. Не будет этого. Дозы наращиваем с вечера, как решили. Консилиум окончен.

Он поднялся и вышел не оглядываясь.

Семён смотрел на Грача и ждал чего угодно, вспышки, ледяного сарказма, хлопнувшей двери. Ничего не случилось. Грач неподвижно стоял над своими картами некоторое время, потом молча собрал их и отошел к окну.

Глава 11

Дневную капельницу Алине поставили в третьем часу, и Ника, лежавшая со своей книгой, машинально отметила время.

Марину к тому часу уже вернули в палату. Её вкатили после обеда, бледную, с обмётанными губами, но живую и в сознании. Она почти всё время дремала под своим монитором, изредка просила пить, и Ника подавала ей поильник.

Через полчаса после начала капельницы Алина позвала её изменившимся голосом.

— Ника… посмотри. Что это?

Ника отложила книгу, подошла.

По внутренней стороне предплечья Алины, ниже места укола, расползалась свежая россыпь багровых точек. Мелких, с булавочную головку, Ника видела такие точки и узнала их сразу. Из-под пластыря, державшего катетер, тонкой полоской сочилась кровь и не останавливалась.

— Так, — спокойно сказала Ника и нажала кнопку вызова. — Лежи и не дёргай рукой.

Дальше её руки работали сами, без участия головы.