Дело о мастере добрых дел - Любовь Борисовна Федорова

вы без меня заведете'. Что они могут завести? Шурин торгует аптечным сырьем, в его руках поставки из Брахида, Игир верховодит в гильдии аптекарей. Все у них будет хорошо, не пропадут. Даже если станут только микстуры варить и делать пластыри от прострела в пояснице, все равно не пропадут, не умрут с голоду. Но папенька решил их дополнительно взбодрить. И доигрался. Поверили. Мародёры!.. Теперь у него другая идея. У Наджеда волосы дыбом встанут, когда он о ней узнает. Папенька хочет остаться в госпитале, а свою школу перетащить на тот край дворца, в пустой корпус и работать за авторитет. Или почти за авторитет. В общем, так, чтоб в его кармане нечего было делить.

  

  - Может, Наджеду понравится.

  

  - Может, и понравится. А, может, папенька проспится и забудет. Скажи, Илан, ты знаешь в городе хотя бы одну семью без склок, без подлецов, без моральных уродов и без попыток выхватить у ближайшего родственника кусок хлеба из рук, а то и прямо изо рта? Такую, где все плечом к плечу и друг за друга горой?.. Не знаешь?.. А я иногда думаю, наверное, где-то такие семьи есть. Но это должны быть очень маленькие семьи, вроде вас с Наджедом. Все остальные так или иначе страдают от чьей-то глупости.

  

  Илан сдался и сел к столу. Он лучше сообщит про старшину Гонта префектуре, когда Аранзар вернется с рейда к Тумбе, и пусть полицейский инспектор посветит фонарём в яму у Гагала под ногами - тот не осознает ее настоящей глубины. Доктору Илану сложно сообщать в лоб тяжелые диагнозы, еще и не по профилю, он не хочет никого пугать.

  

  - Но с Эштой вы друзья? - попробовал он найти хоть что-то хорошее в семейных делах Гагала.

  

  - Как тебе сказать... Хотелось бы думать, но от черных мыслей некуда деваться. В последние два года я был ему нужнее, чем отец, потому что... Понимаешь, я ушел в госпиталь, когда отец сомневался и выбирал, кому из нас передать городскую практику - мне или Эште. Делить он ее не хотел, Эшту признавать сыном не торопился, а меня считал слишком трусливым для полного доверия и все время говорил мне об этом. Мой поступок был продиктован глупостью и гордостью, но неожиданно все поменялось у меня в голове. Я перестал смотреть на мир его глазами, я стал больше понимать, уметь, знать. Я научился снисхождению и участию, я по-настоящему нашел себя в акушерском отделении, а Эште вначале помогал не мучить пациентов только назло отцу. Я думал, как потом скажу ему, кто из нас сделал из доктора Эшты лучшего и самого дорогого городского врача, какой это будет триумф. Если бы Эшта не пил, дело у нас с ним шло бы быстрее... А потом я понял, что все это глупо, но уже было не бросить. Я правда боюсь, когда людям больно, только теперь никто не назовет это трусостью и нерешительностью, как раньше. Теперь я знаю, как делать свое дело хорошо и хочу учить этому других просто так, не за деньги и, конечно, не из мести.

  

  - Послезавтра плановые, - сказал Илан. - Писать папеньку в план?

  

  - Давай у него завтра с утра спросим.

  

  Илан кивнул и посмотрел за окно. Там, в свете одинокого фонаря над воротами конюшни, расплывшегося слабым и мутным пятном, опять валил снег. Нет, мы не будем спрашивать, мы устроим внеплановую плановую, как сделал бы доктор Раур. А то папенька опять решит все изменить в каких-нибудь сложных воспитательных или миротворческих целях. Волшебный снежный дед, подари доктору Илану ведро успокоительных капель, больше ему ничего не нужно. Все равно дни, в которые он не работает, уходят в никуда. Словно они состоят всего из пары страж, или они приснились, или их не было вовсе. Откуда только берется усталость? Ведь это все несерьезно - расследование, Тайная Стража, свое и чужое наследство, визит императора, далекий таргский берег, далекий остров Хофра, даже маленький близкий Ардан. Серьезное в госпитале и в жизни - не это. Серьезно только одно: быть уверенным в том, что делаешь.

  

  - Я поставлю папеньку в план, - сказал Илан обернувшемуся на пороге Гагалу. - Не понравится - вычеркнем.

  

  И решил лечь спать на пригретой уже кушетке. Вместо одеяла взял из шкафчика царскую мантию, а вместо подушки сверток расходных тряпок с подоконника, завернутых в рваную, перекипяченую и пережареную в прачечной и автоклавной до рыже-бурого цвета наволочку. Со старательностью белки снес это радикально неподходящее друг другу имущество в угол, сложил, разделся, уютно устроился и заснул.

  

Глава 69

 * * *

  

  Когда у слепого нет чувства времени, это еще как-то можно понять и простить. Но Мышь, приведшую Рыжего через четверть стражи после того, как Илан прилег, следовало бы подвесить к потолку за ее мышиный хвостик. Кому, как не ей, знать, насколько для доктора дорог сон. Она ворвалась с грохотом, откинув настежь дверь, подняла повыше бьющую белым светом газовую лампу и радостно вскрикнула: 'Нашла!'

  

  'Я должен извиниться за свой гнев, я поторопился', - быстро выводил Рыжий пальцем Илану на предплечье, пока тот усаживал его в спутанные складки мехов и бархата на кушетке и снимал Рыжему с плеча рубаху - посмотреть, послушать, оценить состояние шва, раз уж есть лампа. Мышь пыталась лепетать: 'Еще же не поздно, еще до полуночи целая стража, я думала, вы работаете...' Илан смолчал про манеры и очередную болтовню, взял Мышь за шиворот и выставил ее на поиски горячего чая, без чайника велев не возвращаться.

  

  - Ты тоже не оправдывайся, - сказал Рыжему. - Ариран торопится, ты торопишься, а попадает от вас обоих мне. Разбирайтесь друг с другом вовремя и сами. То, что ученик твой рвется действовать и рыдает по ночам в уборной, от того, что не получается, тебе должно быть заметнее, чем мне.

  

  Рыжий вскинул голову, развел руками: он, Рыжий, Обморока в слезах по уборным не ловил, не знает про такое. Илан опустил ему руки, посадил ровно.

  

  - Не маши, мешаешь... Все отлично у тебя. Придешь завтра в первую дневную в кабинет на втором этаже, я сниму тебе швы. И не надо мне ничего объяснять. Ты