Инженер Петра Великого 14 - Виктор Гросов

— Швед опять шевелится…

— Пустое! Царь в Европе их в бараний рог согнул! А Смирнов, поди, уже новую «адскую машину» изобрел, чтоб до Стокгольма добивала прямо из Петербурга!

Алексей криво улыбнулся. Смирнов превратился в легенду. Эта вера в технологическое чудо цементировала уверенность элиты не хуже штыков.

— Пойдем, — Екатерина потянула его к дверям, ведущим на террасу. — Полночь близко. Пора зажигать огни.

Набережная гудела. Весь цвет Петербурга высыпал на мороз, кутаясь в соболя и лисьи шубы, превратившись в пеструю, дышащую паром толпу. Скрип снега под сотнями подошв смешивался с возбужденным гомоном. Нева, скованная льдом, лежала черным обсидиановым полем, на котором высились странные решетчатые конструкции — каркасы для «огненной потехи». Проект Смирнова: подробные чертежи, формулы смесей, незнакомые русскому уху названия — магний, стронций, барий. Химия на службе у монархии.

Часы на башне, перекрывая ветер, начали отбивать полночь.

Бум!

Первый залп разорвал ткань ночи. В черное небо, шипя, взвилась огненная кобра и рассыпалась мириадами изумрудных искр, заливая лица людей призрачным, мертвенным светом. Толпа выдохнула единым организмом.

Бум! Бум!

Багровые, золотые, фиолетовые сферы расцветали над городом, отражаясь в темной воде полыньи у берега. Это было не просто зрелище. Это была демонстрация силы, торжество рационального разума над первобытной тьмой. Магия, рожденная в ретортах.

Запрокинув голову, Алексей наблюдал, как физика и химия рисуют в небе новые созвездия. Рука в кармане сжала деревянный макет до боли в суставах.

— Смотри, учитель, — шепот сорвался с губ, растворяясь в грохоте. — Формулы верны. Реактивы чисты. Мы смогли. Мы построили.

Гордость распирала грудную клетку, вытесняя холод. В этот миг вера в будущее стала почти осязаемой. Россия стоит на прочном фундаменте из стали и знаний. Отец и Смирнов вернутся, и вместе они запустят этот механизм на полную мощность.

Сквозь канонаду и восторженные крики «Виват!» прорезался чужеродный, тревожный звук. Звон поддужных колокольчиков, храп загнанных насмерть лошадей, матерная ругань кучера. К набережной, безжалостно расталкивая толпу зевак санями, прорывался экипаж. Лошади, покрытые мыльной пеной, дышали тяжело, выбрасывая клубы пара, оседающего инеем на сбруе.

Из саней буквально вывалился человек. Фельдъегерь Посольского приказа. Лицо — маска из обмороженной плоти, мундир превратился в ледяной панцирь. Он шатался, ноги отказывались держать тело, истощенное недельной гонкой.

— К Наместнику! — хрип, вырывающийся из горла, едва походил на человеческую речь. — Срочно! Лично в руки!

Ромодановский, среагировав с быстротой старого цепного пса, перехватил курьера, железной хваткой вцепившись в плечо, не давая тому рухнуть в снег. Взгляд упал на пакет.

Печать траура.

Лицо князя-кесаря приобрело цвет пепла. Он понял все еще до того, как коснулся бумаги. Веселая музыка, доносящаяся из дворца, смех, разноцветные взрывы в небе — все это мгновенно стало неуместным, кощунственным фарсом.

Музыка во дворце продолжала играть, но здесь, на набережной, вокруг Алексея образовалась зона отчуждения. Звуки праздника словно отрезало невидимой звукоизоляционной стеной. Ромодановский и Брюс, обменявшись короткими, страшными взглядами, оттеснили царевича в сторону, под своды продуваемой всеми ветрами ротонды. Екатерина, ведомая женской интуицией, поспешила следом, прижимая руки к груди; ее лицо побелело, сливаясь со снегом.

Брюс принял пакет из рук князя. Пальцы, привыкшие к тончайшей настройке астролябий, предательски дрожали. Хруст ломаемого сургуча прозвучал как выстрел. Черные осколки упали на наст, словно запекшиеся капли крови.

Генерал развернул бумагу. Пробежал глазами по строкам. Губы сжались в нить.

— Что там? — голос Алексея сорвался, став тонким и ломким. Сердце колотилось о ребра, как птица, бьющаяся о прутья клетки. — Отец?

Брюс поднял глаза. В них плескалась пустота.

— Государь жив, — прохрипел он, с трудом проталкивая слова через спазм в горле. — Слава Богу, жив. Однако…

Не в силах договорить, он протянул лист Алексею.

Царевич выхватил бумагу. Знакомый, размашистый, скачущий почерк Меншикова. Буквы плясали перед глазами, расплываясь в черные кляксы, но смысл проступал с безжалостной ясностью.

«…с прискорбием извещаю… при пожаре в Версальском дворце… спасая честь короны и жизнь Государя… героически погиб генерал Петр Алексеевич Смирнов. Тело предано огню…»

Мир качнулся. Земля ушла из-под ног.

Салют над головой продолжал греметь. В небе распускались огненные цветы, рассыпаясь веселыми искрами, но теперь этот свет казался отблеском адского пламени.

Воображение рисовало картину: рушащиеся балки, плавящийся металл, крики, нестерпимый жар. И Смирнов — человек, заменивший ему отца, архитектор его разума, — сгорает заживо.

К горлу подступил жгучий, соленый ком. Хотелось закричать, упасть на снег, выть раненым зверем. Но в голове, перекрывая шум крови, зазвучал голос учителя: «Слезы — это вода, Алеша. А ты должен быть сталью. Сталь не плачет. Она закаляется в огне».

Алексей судорожно втянул ледяной воздух, загоняя рыдание обратно в грудь. Кулаки сжались так. Нет. Он не доставит судьбе такого удовольствия. Не здесь. Не сейчас.

Екатерина, заглянув через плечо пасынка, тихо вскрикнула, зажимая рот ладонью. Ромодановский, этот железный старик, медленно стянул с головы соболью шапку, обнажая седины перед лицом вечности.

Царевич медленно сложил письмо. Рука коснулась кармана, нащупав макет верфи. Подарок, который никогда не будет вручен адресату.

Ужас абсолютного одиночества накрыл его с головой. Отец далеко, и горе наверняка раздавило его. А он, Алексей, остался здесь, один на один с огромной, холодной Империей, с ответственностью, вес которой теперь казался запредельным. Несущая конструкция рухнула.

В небе угас последний залп фейерверка. Темнота навалилась на Петербург. В этой темноте Алексей Петрович, Наместник и наследник, смахнул единственную, предательски скатившуюся слезу, ненавидя себя за эту секундную слабость. Он выпрямился, расправляя плечи под тяжестью невидимого груза. В его глазах в эту минуту умер мальчик. И родился кто-то другой.

— Музыку, — тихо, но так, что услышали все, произнес он. — Пусть играют громче. Праздник продолжается. Империя не должна видеть наших слез.

Глава 2

Спустя несколько дней после пересечения границы империи, мы подошли к Чернигову. И город немного пугал. Ни собачьего бреха, ни скрипа ворот, ни живого дымка над крышами. Город распластался перед нами остекленевшим белым трупом. Сугробы, превратившие приземистые хаты в подобие могильных курганов, замели улицы по самые стрехи.

Пробиваясь следом за авангардом по главной улице, мы напоминали похоронную процессию. Снег под сапогами визжал, как металл по стеклу, а сухой, перенасыщенный морозом воздух обжигал гортань.

Черное от копоти, иссеченное ветром до трещин лицо Петра казалось страшнее посмертной маски.

— Где воевода? — голос прозвучал