Инженер Петра Великого 14 - Виктор Гросов

Ему ответил ветер, свистящий в пустых глазницах окон. Воеводу отыскали спустя час — в приказной избе. Он сидел за столом, уронив голову на руки перед давно остывшей печью, рядом валялся пустой штоф. Закончились дрова, закончилась водка, закончилась жизнь.

Тепло, если это жалкое подобие жизни можно так назвать, сохранилось лишь в двух точках: каменном Борисоглебском соборе и здании Магистрата. Туда и стекались все, кто еще сохранил способность переставлять ноги.

Плотнее запахнув прожженный тулуп и держась в тени Меншикова, я скользнул под своды собора. Навстречу шибануло густым амбре: смесь ладана и прогорклого жира.

Во мраке, разбавленном редкими пятнами свечей, пола не было видно — его заменял живой ковер. Люди лежали вповалку, плотно, как сельди в бочке, сбившись в единый дрожащий организм ради крох тепла. Однако промерзший насквозь камень стен безжалостно высасывал жизнь. Свод покрывала мохнатая шуба инея; пар от дыхания сотен людей поднимался вверх, кристаллизовался и оседал на лица колючей ледяной пылью.

У алтаря бормотал что-то священник в обледенелой ризе. Взгляд выхватил ближайшую группу: женщина, не мигая, смотрела перед собой стеклянными глазами, механически прижимая к груди сверток с безмолвным ребенком. Рядом старик безуспешно пытался сотворить крестное знамение, но негнущиеся пальцы бессильно тыкались в лоб.

— Господи помилуй… — прошелестел Меншиков. — Склеп. Живой склеп.

Вошедший следом Петр окинул картину тяжелым взглядом, и плечи его опустились. Против австрийцев тактика была ясна. Против бунта — тоже. Здесь же враг оставался невидимым и неумолимым.

— Дрова! — хрип царя резанул уши. — Разберите дома! Ломайте! Топите!

— Нечем, Государь, — офицер не смел поднять глаз. — В округе все голо. Деревянные срубы промерзли до звона, топор отскакивает. А камень… камень не горит.

Совещание собрали в Магистрате. В тесной комнате, набитой генералами и инженерами, Анри Дюпре кутался в три шарфа, но нос его все равно отливал мертвенной синевой.

— Ситуация плохая, Ваше Величество, — докладывал он под аккомпанемент стучащих зубов. — Теплоемкость камня колоссальна. Чтобы прогреть этот объем при минус тридцати снаружи, требуются печи промышленного масштаба. Жаровни лишь чадят.

— Решение! — кулак Петра грохнул по столешнице.

Дюпре развернул чертеж.

— Гипокауст. Римская система. Вскрываем полы, прокладываем кирпичные каналы, выводим топки наружу. Горячий воздух пойдет под полом, нагреет массив…

— Сроки⁈

— При наличии кирпича и людей… недели две.

Скрип царских зубов был слышен даже в дальнем углу.

— Две недели? Они к утру в ледышки превратятся! Мне тепло нужно сейчас!

Дюпре развел руками:

— Природу не обманешь, сир. Чудес не бывает.

Застыв у двери в роли безмолвного денщика, я сверлил взглядом окно. Там, на площади, окутанные клубами пара, рычали на холостых оборотах «Бурлаки». Девять стальных монстров не глушили уже неделю — остановишь, и вода в котлах порвет трубки к чертям. Машины жадно пожирали остатки топлива, выплевывая в ледяное небо драгоценные гигакалории. Тепло уходило в никуда, грело атмосферу, пока люди за стеной превращались в лед.

Внутренний инженер выл от такой термодинамической бесхозяйственности. Решение стояло прямо перед глазами.

Вечером, пробравшись в шатер Меншикова, я застал Светлейшего над жаровней. Раздобыв где-то в обозе углей, он грел руки, пока на столе пыхтел походный самовар.

— Ох, беда, Гришка, — вздохнул он, не поворачивая головы. — Перемрут люди. А француз только руками разводит. Ученый, тьфу.

Подбросив угля и вооружившись сапогом, я принялся раздувать самовар.

— Александр Данилыч, — начал я, нарочито растягивая слова и включая «простачка». — А чего добру-то пропадать?

— Какому добру?

— Да вон, машины наши. Пыхтят на морозе, аки кони загнанные. Брюхо горячее, вода бурлит, пар девать некуда.

Отставив сапог, я плеснул ему чаю.

— А ежели, Александр Данилыч, кишку железную… ну, трубу, значит… от машины той прямо в собор кинуть? В окно. И там ее петлей пустить, вдоль стеночки.

Меншиков замер с чашкой у рта.

— Чего?

— Ну, как в винокурне. Вы ж видали, как змеевик устроен? Пар идет по трубке, остывает, в первач капает. А тут наоборот. Не студить нам надо, а греть. Пустим воду из котла, кипяток, по трубе. Она побежит, тепло стенам да людям отдаст, остынет малость — и обратно в котел, к машине. Замкнутый круг выходит. И дров лишних не надо, машина и так топится. Выход только выше входа сделать и цикл будет работать, да воду подливать понемногу надо бы.

Светлейший медленно опустил чашку. В хитрых глазах, привыкших мгновенно оценивать барыши, проскочила искра понимания.

— Змеевик, говоришь? — протянул он. — В собор? А не рванет? Там же давление, поди, ого-го.

— А мы дырочку оставим, — я шмыгнул носом для убедительности. — Бочку поставим наверху, открытую. Расширительный бачок. Чтоб лишнее выходило, ежели что. Как отдушина.

Меншиков вскочил и нервно прошелся по шатру.

— Трубы… Где ж труб столько взять?

— Так у Дюпре в обозе запас есть. Да и фальконеты старые, что в арсенале без дела валяются, сгодятся, если запаять ловко.

Хлопнув себя по лбу, Александр Данилович уставился на меня.

— Ах ты ж шельма! — выдохнул он. — Голова! Винокурня… Это ж надо!

Схватив шубу и на ходу попадая в рукава, он пулей вылетел из шатра:

— Мин херц! Осенило! Солдатская смекалка!

Оставшись один, я подбросил еще угля и усмехнулся. Меншиков, к бабке не ходи, продаст идею как собственное озарение. Плевать. Главное — запустить тепло. Если мы не согреем этот город, нам не простят. Ни Бог, ни история.

Странно только, что сам Государь меня не позвал, привыкает, что я не всегда под рукой, легенду бережет, видать.

Теперь предстояло самое сложное: превратить историю про «кишку» и «винокурню» в работающую систему отопления с принудительной циркуляцией. И сделать это руками «Гришки», под носом у Дюпре, который хоть и теоретик, но идиотом не являлся. Придется играть роль гениального самоучки до конца. Надеюсь, Станиславский сказал бы: «Верю».

На следующий день, Петр замер посреди промерзшего Магистрата. Пар, вырывавшийся из его рта, напоминал драконий дым, а тяжелый взгляд перемещался с Меншикова на меня, ссутулившегося в углу, и, наконец, уперся в Дюпре.

— Делайте. — Голос царя прозвучал словно удар молота по сырому дереву. — Если эта штука согреет людей — озолочу. Рванет — всех причастных лично на дыбу вздерну. Вместе с тобой, француз.

Анри Дюпре, мгновенно слившись цветом лица с инеем на