Год Урожая 7 - Константин Градов

— Одно мне скажите, Павел Васильевич. — Антонина сложила руки под фартуком. — Эти трое — они смотреть едут или закрывать?

— Смотреть. Закрывать ездят без предупреждения.

— Тогда пусть едут, — решила она. — Покажем. Не хуже городского у нас.

— Не хуже, — согласился я, и это была чистая правда, оплаченная годом работы и одной депутатской кампанией.

* * *

Вечером дома пахло гречкой и утюгом. Валентина гладила на кухне Катино выпускное — не платье ещё, блузку к завтрашней школе, — но гладила так, как гладят к событию: с отдельным вниманием к воротнику.

Катя сидела в большой комнате над тетрадью. Перед ней лежали три открытые книги и список тем сочинений, перепечатанный на машинке через копирку, — четвёртая или пятая копия, буквы серые, читать их можно было только под лампой.

— Пап, — сказала она вместо здравствуй, — вот ты бы что выбрал: «Образ народа в „Войне и мире“» или свободную тему «Кем быть»?

— Я бы выбрал народ. Про «кем быть» каждый пишет, что положено, а народ хотя бы можно читать.

— Вот и Ирина Павловна так говорит. — Катя сделала пометку на полях. — А Воронеж принимает сочинение плюс устную литературу и историю. Я узнавала. В августе.

Она сказала «Воронеж» так, как говорят слово, которое уже много раз произнесено про себя и обкатано до гладкости. Я ничего не ответил, и это было правильное ничего: кивнуть — спугнуть, переспросить — спугнуть вдвойне.

На кухне Валентина поставила утюг на подставку и накрыла мне ужин. Села напротив со своим чаем. Очки она сняла и положила дужками вверх — это означало, что рабочий день у неё тоже кончился.

— Ну, депутат, — сказала она. — Завтра в десять?

— В десять. Регистрация с девяти. Говорят, будет телевидение.

— Телевидение у нас в учительской уже обсудили. — Она отпила чаю. — Завуч спросила, не передадут ли сессию полностью. Я сказала: не знаю, я с депутатом только сплю.

Сказано это было ровным учительским голосом, и я поперхнулся гречкой совершенно искренне. Валентина выдержала паузу и добавила:

— Паш. Один вопрос, и я его больше не задаю. Москва вернётся через год — ты уже знаешь, что ответишь?

— Не знаю, — сказал я честно. — Знаю, из чего буду выбирать. Этого пока хватает.

Она кивнула — не соглашаясь, а принимая, у неё это разные кивки, — и забрала пустую тарелку.

В половине десятого позвонил Мишка — у них в общежитии телефон в конце коридора, и слышно было, как за его спиной кто-то гонял по струнам одну и ту же фразу из «Машины времени».

— Бать, ну как Москва? Расскажешь?

— В субботу приеду в Курск — расскажу. Ты как со средой?

— Со средой нормально, высшую сдам. Я не про то звоню. — Он понизил голос, насколько позволял коридор. — Мне руководитель сегодня сказал: тема диплома утверждена, та самая, по автоматике учёта. И спросил, не думаю ли я про аспирантуру. Я сказал — думаю. Я правильно сказал?

— Ты сказал правду. Значит, правильно.

— Ага. — Он помолчал, и в паузе было слышно, что он улыбается. — Ладно, там очередь к телефону. Маме привет. В субботу — жду.

Перед сном я записал в блокнот: «10.02 — сессия. 15.02 — комиссия. Мишка — аспирантура?. Катя — Воронеж, в августе». Последние две строчки я записал мельче первых, как пишут то, что ещё нельзя говорить вслух: дети расходились из дома в свои стороны, и торопить это словами не следовало.

* * *

Здание областного Совета внутри пахло свежей краской и мокрыми пальто. Красили, судя по подоконникам, на прошлой неделе — к сессии. У регистрации стояла очередь из трёх десятков человек, и очередь эта была особенная: каждый в ней привык, чтобы очередь стояла к нему.

— Дорохов, Сухоруковский округ? — Девушка за столом нашла мою фамилию в списке не глазами, а пальцем, провела строчку слева направо. — Седьмой округ. Ваша карточка. Голосуете карточкой, выступаете с места через микрофон, в президиум записки через дежурного.

Зал был на четыреста мест, заняли его наполовину. Я сел в одиннадцатом ряду с краю — привычка человека, который любит видеть дверь. Через два кресла от меня устраивался немолодой мужчина с лицом директора, которого подняли с производства, и он, поймав мой взгляд, представился без предисловий:

— Гончаров, «Сейм», текстиль. А вы Дорохов, я вас по газете знаю. Это правда, что у вас в артели восемь человек дают двенадцать тонн переработки в месяц?

— В январе было четырнадцать.

— Четырнадцать. — Он повторил цифру так, как пробуют на зуб монету. — После сессии поговорим, если не возражаете. У меня швейный цех простаивает по полсмены, и я хочу понять, что вы знаете, чего я не знаю.

Открыли ровно в десять. Президиум сел. Камера на штативе повела объективом по залу. Встали. Сели. Мандатная комиссия — доклад. Списки — на голосование. Карточки вверх. Опустили. «Единогласно». Снова доклад. Снова карточки. За первый час «единогласно» прозвучало четырежды. Я двадцать раз видел этот порядок по телевизору. Изнутри он шёл быстрее и пах краской.

Вёл сессию председатель облисполкома, но взгляд зала, я заметил, ходил не к нему, а выше и левее — туда, где во втором ряду президиума сидел Стрельников. Стрельников за весь первый час не сказал ни слова. Он слушал, чуть наклонив голову, и записывал что-то короткое не больше трёх раз. Властью в зале было не то, что говорилось с трибуны, а то, что он записал.

По комиссиям читал Лысенко — молодой зам по сельскому хозяйству, который сел на место Семихина в сентябре. Читал он по бумаге, не поднимая глаз, даже там, где перечислял фамилии: «…Гончаров Пэ А, Дорохов Пэ Вэ, Ивлев Эн Эс…» Моя фамилия в его чтении ничем не отличалась от соседних, и я отметил, что мне это нравится.

Аграрной комиссии отвели кабинет на третьем этаже. День заседаний — четверг. Председателем поставили Тополева. Моего Тополева, из сети. Зал загудел — в первый раз не по бумаге. Председатель колхоза во главе комиссии — такого тут не помнили. Тополев встал. Сказал четыре слова: «Работы много. Заседать коротко». Сел. Стрельников записал.

В перерыве, в коридоре у окна, меня нашёл Дымов — не подошёл, а оказался рядом, у него это выходило само.

— Поздравляю с комиссией. Тополев — это удача. — Он смотрел при этом в окно, на площадь. — Через час будут вопросы депутатов к исполкому. Вам на первой сессии выступать не надо. Вам