Год Урожая 7 - Константин Градов

— Чтобы фамилия была в листе, а раздражения не было?

— Вы быстро учитесь. — Дымов позволил себе четверть улыбки. — Телевидение уедет после обеда. Вся настоящая сессия начнётся после телевидения.

Он ушёл к лестнице, а ко мне, выждав, пока уйдёт обкомовский, шагнул от стены человек в полушубке, с шапкой в руках. Лицо было обветренное, незнакомое и при этом такое знакомое по типу, что я мысленно поставил его к нам на ферму ещё до того, как он открыл рот.

— Павел Васильевич? Куликов я, из Тополева, скотник. — Он держал шапку так, как Кузьмич держит кепку, и от этого сразу стал мне симпатичен. — Вы теперь наш депутат, так я по делу. Молокоприёмный пункт у нас в Тополеве закрыли в декабре, возят теперь к вам в Рассветово, а дорога между нами — вы знаете, какая дорога. В распутицу молоковоз не пройдёт. Куда молоко денем — в снег?

— Знаю эту дорогу. — Я достал блокнот. — Говорите точно: когда закрыли, кто подписал, сколько надоев в день.

Он сказал точно — этот человек цифры знал лучше иного зоотехника. Я записал шесть строк, дал ему телефон правления и сказал приходить на приём в субботу. Куликов спрятал бумажку с телефоном куда-то на грудь, под полушубок, надел шапку и пошёл к выходу с прямой спиной человека, который сделал, что собирался.

Я стоял с блокнотом и думал об одном: таких Куликовых в округе — четыре тысячи семьсот. И дорога в распутицу у каждого своя. Куликов тем временем уже шагал к выходу — спина прямая, шапка в руке, человек сделал дело, — и у дверей задержался ровно настолько, чтобы спросить у вахтёра, где тут буфет: пять часов на перекладных требуют своего.

В той жизни я назвал бы это входящим потоком обращений. Поставил бы на него отдельного человека. Здесь отдельным человеком был я.

После перерыва пошли вопросы к исполкому. Я записался. Не выступил. Фамилия — в листе, раздражения — нет. Дымов из своего ряда не обернулся. Но я видел, как он кивнул бумагам.

* * *

Назад выехали в шестом часу, уже в полной зимней темноте, какая в феврале наступает между пятью и шестью незаметно для того, кто весь день просидел под казённым светом. Толик вёл УАЗик по накату ровно и спокойно, на перекрёстках сбрасывал загодя, как он всегда ездит в гололёд, и за одну эту манеру его можно было возить в любой обком без поправок на маршрут. Половину дороги я продремал, привалившись виском к холодному стеклу, и проснулся от того, что машина мягко встала у правления и мотор сменил тон с дорожного на ожидающий.

— Приехали, Павел Васильевич. Свет вам включить?

— Сам включу. Иди домой, Толик. Спасибо тебе за день.

Правление вечером звучит совсем иначе, чем утром: батареи остывают и пощёлкивают с правильностью метронома, раз в две минуты, как капля по перевёрнутому тазу под крышей в оттепель. Я включил настольную лампу, не трогая верхнего света, повесил пальто на гвоздь за дверью и сел за стол, который за неделю Москвы и день Курска успел стать как будто шире.

В верхнем ящике стола лежали пять бумаг, которые я собрал за январь и которые вместе составляли портрет того месяца: мандат, декабрьская записка Сухорукова, письмо Нины, вырезка из «Зари» с моим обращением к избирателям и страница из тетради с записью о закрытом шестом годе. Я выдвинул ящик, положил поверх них сегодняшний лист с шестью строками про молокоприёмный пункт и задвинул обратно, и только потом, уже убрав руку, понял, что сделал неправильно. Тот ящик был для того, что закончилось, — а куликовская бумага была самой живой бумагой сегодняшнего дня. Я снова выдвинул ящик, забрал лист и переложил его в рабочую папку на столе, туда, где лежало настоящее: министерское уведомление о комиссии, график ремонта техники и Лёхин список запчастей со слабым местом в виде рулевого редуктора.

Телефон зазвонил в девять — межгород, два длинных.

— Дорохов. — Артур никогда не здоровается по межгороду, бережёт минуты. — Как сессия?

— Записали в аграрную комиссию. Председателем Тополев.

— Тополев — это хорошо. Это твой человек, а думают, что ничей. — В трубке слышался кухонный звук, Бэла что-то двигала по плите. — Теперь слушай меня. Комиссия пятнадцатого. Бэла третий день не спит, переписывает технологические карты. Я ей говорю: карты у тебя лучше, чем на московском заводе. Она мне говорит: вот поэтому и переписываю. Логику понял?

— Понял. Приезжайте оба в пятницу, пройдём цех ногами, с бумагами в руках. Где комиссия споткнётся — там и поправим.

— В пятницу будем. — Он помолчал ровно один вдох. — Дорохов. Это первая комиссия, которая едет к нам не ловить, а смотреть. Я такого за тридцать лет работы не видел. Я не знаю, как с такими разговаривать.

— Так же, как со всеми. Цифрами.

— Цифрами я разговаривать умею, — сказал Артур и положил трубку, что у него означало «спокойной ночи».

Я посидел ещё немного под лампой, слушая, как пощёлкивают остывающие батареи и как за окном, на дальнем конце улицы, лает и успокаивается чья-то собака. Потом достал блокнот и перечитал день с утра до вечера: «аграрная», «телевидение», шесть точных строк Куликова, мелкие строчки про детей. Внизу страницы оставалось место ровно на одну мысль, и я записал туда итог дня — коротко, как привык записывать то, что собираюсь исполнять:

«Мандат — не щит. Мандат — приёмные часы».

Завтра в восемь меня ждало правление, в десять — ферма с журналами в двух экземплярах, вечером — бумаги для субботнего приёма и пятничного прогона цеха с Артуром и Бэлой. До посевной оставалось двадцать дней, до пятнадцатого февраля — пять, и из этих пяти ни один не обещал быть пустым, что меня, если по совести, устраивало больше любой пустоты.

Я выключил лампу, оделся и запер правление. Замок на этот раз открылся и закрылся с первого раза — признал хозяина.

Глава 2

«Прогон»

В пятницу с утра подморозило до звона. Я шёл к цеху через двор фермы и у весовой встретил Кузьмича — он стоял, смотрел на небо и держал кепку в руке, как будто советовался с погодой без посредников.

— Палваслич. Оттепель будет к середине недели. — Он сказал это с уверенностью сводки, только надёжнее. — Воробьи вон расчирикались. И дым у Антонины стелется.

— К комиссии, значит, развезёт дорогу.

— Развезёт — не развезёт, а песком посыпать от ворот до цеха надо сегодня,