Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

* * *

Ночью я собрался на вылазку. Саян заявил о желании идти со мной ещё загодя, и не на одних словах, был уже наготове — сидел, покуривал трубку, поглаживал свою винтовку.

— Сегодня ночь добрая, однако, — сказал он, щурясь. — Духи шепнули: охота будет ладная.

— Охотиться днём будем, Саян, — ответил я. — Ночью мы ничего не углядим, только выберем позицию.

— Понимаю, — кивнул хакас. — Самая добрая охота на рассвете, когда день навстречу ночи идет. Поутру зверь сонный, неосторожный. Тогда и брать его надо.

Не знаю, насколько верны его охотничьи приметы, — сам я зверя сроду не промышлял. А может, он и не про сибирского зверя буквально, а про местного зверя, про фашиста? Ну что ж, на месте и проверим, насколько верна мудрость народная.

— Сотников! Куда это ты собрался?

Новый командир, бывший комсорг Прохоров, вырос на пути.

— На вылазку, товарищ командир. Снайперская работа.

— Я приказа никакого не отдавал. Никаких вылазок. Будешь стоять в карауле.

— Выполняю распоряжение командования, — нарочито официально доложил я. — Был приказ командарма, генерала Чуйкова: снайперам действовать самостоятельно, выходить на свободную охоту. Да и командир полка велел вести снайперский счёт убитых да сразу докладывать ему. Можете, конечно, и в караул меня поставить, — а потом, посмотрев секунду в сторону окна, в ночную черноту, добавил: — Только что мы потом в штаб доложим? Что снайпер всю ночь у бойницы простоял часовым? Вам же первому и влетит, коли наверху прознают, что снайпера в сторожа определили. А мне-то что — мне в карауле и спокойнее, и сытнее. Да и безопаснее намного.

Прохоров поморщился, дёрнул щекой. Достал папиросу, чиркнул спичкой.

— Я бы на вашем месте здесь не курил, товарищ командир, — заметил я. — Это окно с немецкой стороны простреливается. На огонёк живо пуля прилетит.

Он вздрогнул, поспешно затушил папиросу о стену и отошёл вглубь комнаты.

— Ну так что, можно мне на вылазку? — спросил я.

Прохоров развернулся, помолчал, собираясь с мыслями, потом проговорил:

— Слушай приказ, Сотников. По данным разведки, на нашем участке действует немецкая штурмовая группа, что рвётся к Волге. Командует ею полковник Курт фон Лангенау. Вот он — твоя цель. Выследить и уничтожить.

Про себя я усмехнулся: «По данным разведки». Это ведь мы с Красновым да Федотовым того фельдъегеря тогда и взяли, из его-то бумаг наши и вызнали, кто всем тут заправляет. Да только Прохорову про то знать незачем.

— Что молчишь? Приказ ясен?

— Ясен, товарищ командир. Только он какой-то… — я замялся.

— Что? — вскинулся Прохоров.

— Да вы мне еще бы Гитлера приказали убить.

— Ты как с командиром разговариваешь⁈ — побагровел он. — Не исполнение приказа в боевой обстановке? Под трибунал и в штрафную роту захотел⁈

— Приказ ясен, товарищ командир, — спокойно ответил я. — Убить полковника Курта фон Лангенау. По исполнении — доложить.

Прохоров одёрнул гимнастёрку — ещё чистую, не успевшую пропитаться окопной грязью, — и ушёл за угол, курить.

А я про себя усмехнулся. Признаться, я и сам давно хотел наведаться к немецкому командному пункту, последить за Лангенау, изучить его повадки. Приказ этот пришёлся кстати. Чего бойцу ещё надо — и начальство довольно, и своё дело сделаешь заодно.

Мы с Саяном двинулись к выходу из дома.

— Стоять! — вновь крикнул Прохоров.

Вот ведь неугомонный.

— А этот куда попёр? — он ткнул пальцем в хакаса.

— Это мой наблюдатель, помощник снайпера, — ответил я.

— Какой ещё наблюдатель?

— Снайперскую работу сподручнее вдвоём вести, товарищ командир. Один стреляет, другой в оптику местность смотрит, цели высматривает, поправки даёт. А то и оба бьют, друг друга прикрывая. Так положено по наставлению снайперского дела, глава третья, пункт четыре.

Прохоров махнул рукой — мол, проваливайте с глаз долой. Сквозь зубы он что-то пробормотал, я не расслышал толком, но прозвучало весьма похоже на «оба там и сгинете». Хотя, может, и почудилось мне — утверждать не стану.

Мы с Саяном вышли в ночь. В мёртвый, искорёженный город, в чёрные развалины, где за каждым обломком могла таиться смерть. Проползли подальше, где можно уже привстать. Где-то там, в немецком тылу, безмятежно спал в своём штабе-доме полковник Курт фон Лангенау, ещё не зная, что за ним вышла наша с Саяном специальная группа. А где-то ближе, может, в сотне шагов, затаился баварский Охотник, что караулил наш дом, выжидая Призрака.

Саян шёл неслышно за мной, по-кошачьи. Старый таёжник будто был в своей стихии, словно ему и не важно совсем, что вместо леса тут кирпичные завалы. А я, сжимая «Светку», думал, что нынешняя охота будет, пожалуй, самой опасной из всех.

* * *

Рудольфа доставили на главный перевязочный пункт у Гумрака. Гумрак — железнодорожная станция да пристанционный посёлок верстах в пятнадцати к северо-западу от Сталинграда, отделённый от города голой степью; немцы держали тут ближний тыл, рядом был полевой аэродром. Перевязочный пункт устроили в бывшей советской школе с выбитыми окнами. На классных досках ещё проступали русские буквы, затёртые рукавами санитаров, а в классах, на жестких разномастных койках, принесенных из окрестных домов, лежали раненые немцы.

В помещении висели запахи лазарета: йод, карболка и мокрая шерсть шинелей. За стеной во дворе всё время гудели моторы — санитарные машины да повозки увозили тех, кому повезло, в тыл, к Питомнику, где был полевой аэродром, и дальше на запад.

Рудольф, открыв глаза, обнаружил себя на скрипучей панцирной кровати у стены. Голова гудела, грудь и плечи стягивала повязка. Над ним склонился усталый немолодой фельдшер.

— Очнулся? Считай, повезло тебе, парень, — проговорил он, ловко меняя повязку. — Нож прошёл вскользь, мягкие ткани зацепил. Сердце не задето. Через пару-тройку недель на ноги поставят.

Рудольф слабо кивнул. Повезло. Если бы тот фельдшер знал, что рану эту нанёс не русский, а свой же, немецкий снайпер. И что пачка материнских писем в нагрудном кармане, перетянутая лентой, приняла на себя первый удар: нож скользнул по плотной бумаге, ушёл вбок и оттого не добрался до сердца. Об этом, понятно, Рудольф не сказал здесь ни слова.

Едва медработник удалился, в палату вошли двое. Первым шёл сухопарый, наголо бритый человек с воспалёнными от постоянного недосыпа глазами.

— Эрнст Штольц, сотрудник тайной полевой полиции шестой армии, — представился