Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

За ним встал у двери грузный обер-фельдфебель полевой жандармерии — с горжетом на груди и двойным тяжёлым подбородком. Он не задавал вопросов, лишь морально давил присутствием, следил, чтоб допрашиваемый не дёрнулся.

— Рядовой Фогель, — начал Штольц, глядя в бумаги. — Унтер-офицер Фридрих Краус, наш снайпер, утверждает, что вы напали на него. Что вы помешали ему вести огонь и набросились в момент решающего выстрела. Ему пришлось пустить в ход нож против вас. Объяснитесь.

Рудольф сглотнул. Вот оно. Сейчас всё решалось — выкрутится он или пропадёт.

— Я не нападал на него, герр Штольц, — с запинками от слабости заговорил Рудольф. — Я был при унтер-офицере Краусе наблюдателем, в паре. Лежал над кромкой воронки, смотрел в бинокль. И вдруг я услышал щёлчок! — это пуля по каске прошла вскользь, рикошетом. Чудом жив остался. И в тот же миг меня осенило! Я понял, для чего унтер-офицер Краус выставил меня над воронкой. Я был наживкой. Меня, верного солдата, что прошёл русский плен и вернулся к своим, он подставил под пулю, будто кусок мяса сунул в капкан!

Рудольф разошёлся, голос его задрожал от обиды, он и сам почти верил в то, что говорил.

— Я отшатнулся, господин Штольц. От ужаса и неожиданности дёрнулся в сторону — а вышло, что будто бы навалился на плечо Крауса. Он, должно быть, решил, что я кидаюсь на него, что саботирую его выстрел. И ударил меня ножом. А я и опомниться не успел, как все произошло.

Штольц слушал, не меняясь в лице.

— На каске, говорите, след от пули? Покажите каску.

— В том-то и беда, господин Штольц, — Рудольф слабым жестом развёл руками, нешироко, насколько позволила повязка. — Нет у меня больше каски. Когда я раненый полз, она цеплялась и мешала, гремела и тянула вниз. Я её сбросил, где-то там, в развалинах, и осталась.

— Удобно вышло, — проговорил тот негромко, будто пробуя Рудольфа на излом.

— На войне, господин Штольц, — отозвался, будто не поняв поддевку, Рудольф, — всё удобное обычно остаётся валяться в грязи, а с собой тащишь только то, без чего не выжить.

— А раны под ключицами? — Штольц подался вперёд. — С обеих сторон. Откуда у вас такие?

— Когда полз, господин Штольц, напоролся. Там в развалинах битое стекло да рваное железо торчат из стен, как иглы. Я брюхом по ним и прошёл, оба плеча пропорол.

— Вы ловко себя перевязали для тяжелораненого, — заметил Штольц. — Как вам это удалось?

— Какое там ловко, господин Штольц, — Рудольф горько усмехнулся. — Не доктор я. Прижал пакет к ранам, обмотал грудь бинтом как сумел, кое-как стянул. Лишь бы кровь придержать, пока свои не подберут. А руки у меня жилистые, и привычные с детства к работе по хозяйству, дотянулся как мог.

Штольц прищурился, недолго помолчал.

— Довольно, — сказал он наконец.

Но по тону его слышно было: не верит. Только и придраться не к чему — складно стелет Фогель, концы с концами сходятся, а доказательств против нет. Один Краус против него — а Краус и сам хорош, если и вправду выставил наблюдателя под пулю.

Штольц и обер-фельдфебель переглянулись.

— Что ж, рядовой Фогель, — Штольц поднялся, спрятал бумаги. — Пока что мы вам поверим. Но запомните: мы ещё не закончили. Поправитесь — вами займутся снова. И если всплывёт хоть одна неверная деталь, если нам видны будут неточности…

— Мне скрывать нечего, господин Штольц, — заверил Рудольф, глядя ему прямо в глаза. — Я честно служу Германии. Спросите кого угодно, хоть у моей мамы.

— А ты не так прост, Фогель. Раз уж ты видел этого их Призрака близко, как никто другой, — может статься, ты нам ещё пригодишься. Поправляйся. Твоя жизнь нужна Рейху, рядовой.

Штольц задержал на нём долгий взгляд, кивнул и вышел. За ним, грузно ступая, двинулся обер-фельдфебель.

Рудольф откинулся на койку, прикрыл глаза. Сердце колотилось. Пронесло. Пока пронесло…

Он лежал, приходя в себя после допроса, и глядел в проём окна, затянутый брезентом, что слегка колыхался на сквозняке. В щель виден был двор перевязочного пункта. Рудольф с предосторожностями медленно встал и подошел к окну, сам не зная, что хочет там увидеть. Может быть, просто жизнь? Там, среди повозок и санитарных машин, сновали русские женщины с соседних хуторов, которых немцы заставляли таскать воду, выносить помои, мыть полы.

Одна из них, немолодая, в драном платке, несла ведро с грязной водой. Мимо шёл офицер — холёный, в перетянутой ремнями шинели. Женщина оступилась на скользкой ступеньке, ведро качнулось, и помои выплеснулись офицеру на сапоги.

Тот замер. Оглядел заляпанные сапоги. А потом коротко, без особой злобы даже, ударил женщин наотмашь по лицу. Та упала на колени, потянулась к ведру, испуганно залепетала что-то по-русски — просила, верно, прощения. Офицер не стал слушать. Бросил пару слов да кивнул жандарму, что стоял поодаль. Тот молча взял женщину сзади за платье, вздёрнул и повёл за угол школы. Через несколько секунд оттуда сухо хлопнул выстрел.

И всё… Никто и головы не повернул. Будничное дело, человека только что не стало, и всего лишь за случайно пролитые на сапог помои.

Рудольф вздрогнул, отшатнулся от окна. К горлу подкатила тошнота. Он видел смерть на войне, видел кровь, мог погибнуть и сам, и не раз — но всё же это было другое. Это был тот самый немецкий порядок, которому он служил.

А что же именно хотел он увидеть за этим окном? Фогель с трудом сглотнул набрякший в горле ком. Вот что им готовили. Всем, всем.

И в этот миг что-то в нём окончательно переменилось. Те, кого он привык считать своими, давно перестали быть таковыми — они подставляли его под пули, стреляли в безоружных женщин за грязный сапог. А свои — те, настоящие — сидели теперь там, на нейтральной полосе, в доме на той стороне. Те, кто делил с ним хлеб без жадности, кто перевязывал и глядел на него по-человечески.

Он ещё не знал, как это назвать. Предательством, прозрением, трусостью или последней попыткой остаться человеком. Знал только одно: если выживет, если дотянет — он сделает всё, чтобы помочь тем, в доме на той стороне.

Глава 2

Мы с