Среда размножения - Шон Хатсон

сорок семь лет он оказался выброшенным на свалку, подобно многим другим людям его поколения. Он еще помнил рассказы своего отца о знаменитом марше в столицу из Джэрроу в двадцать шестом году. Как и отец, он пришел в Лондон, только совсем по другим причинам.

Не в пример многим введенным в заблуждение юнцам, Томми не верил, что в столице ему улыбнется удача, но по крайней мере он надеялся найти хоть какую-нибудь работу. Ему было все равно, какую именно. Однако ничего так и не получилось. Сбережения таяли на глазах, и спустя пару недель после прибытия в Лондон он уже искал приюта в ночлежках Армии спасения[2]. А теперь он не мог более найти приют даже там.

Томми любил выпить. И если уж приходилось украсть бутылку, что ж, не беда – ведь она была ему просто необходима. Его зацапали при попытке прикарманить бутылочку «Хэйга» с уличного лотка. Но, снизойдя к его бедственным обстоятельствам, судья прикрыл дело. Только Томми все равно оставался в отчаянном положении, и в тот же вечер вид банкнот по пять фунтов в кармане соседа по ночлежке оказался для него слишком большим искушением. Его снова сцапали и прогнали прочь, запретив посещать ночлежку. И вот теперь изо дня в день он скитался по улицам, волоча свои жалкие пожитки в истрепанном рюкзачке, рылся в мусорных ящиках гостиниц и дворах закусочных в поисках выброшенных туда скудных объедков.

Разок-другой он подумывал о возвращении в Ньюкасл, но там у него ничего не осталось. Семьи у него не было. Он никогда не был женат. Отец и мать умерли, а младший брат двадцати четырех лет погиб в аварии на шахте. Сестра же теперь жила в Канаде со своим мужем и детьми. На удивление самому себе он с легкостью расстался с мыслями о прошлом. Ощущение было таким, будто он всю свою жизнь слонялся по лондонским улицам, ища пропитания, словно какая-то помойная ворона, поглощающая все мало-мальски съедобное. Поначалу мучился расстройством желудка, но какое-то время спустя его брюхо, похоже, стало бесчувственно к любым, даже самым мерзким отбросам, которые он запихивал туда.

Томми отер пот с лица рукой, заскорузлой от грязи, и поплелся дальше. Еще пять минут – и он доберется до желанного места.

В этот обжигающий летний день Ковент-Гарден выглядел необычно оживленным, но Томми целеустремленно пробирался сквозь толпы, с вожделением вглядываясь в горы фруктов и овощей, разложенных повсюду на прилавках. Он задержался, чтобы обследовать очередной мусорный ларь, и лицо его просияло – отыскалась бутылочка «Гиннесса». Правда, горлышко было разбитым, с острыми краями, но Томми поднес бутылку к самым губам и выпил. Темноватая жидкость была теплой и прокисшей, но он проглотил большую ее часть и вытер рот тыльной стороной ладони, прежде чем двинуться дальше. Он громко рыгнул, в животе у него протестующе заурчало. Томми еще хлебнул из бутылки и уловил какой-то особенно мерзкий запашок, резко ударивший в ноздри.

Прямо перед собой он увидел кучу фруктов и овощей, выброшенных рыночными торговцами. Без колебаний подойдя к ней, он принялся полными горстями хватать забракованный товар. Его пальцы утонули в гнилом помидоре, но он вытер оранжевую кашицу о куртку и затолкнул еще немного провизии в свой рюкзачок.

– Что это ты делаешь, приятель? – раздался чей-то голос, и Томми обернулся. Перед ним стоял крупный мужчина, обнаженный по пояс.

– Тебе ведь это не нужно, а? – спросил Томми, показывая на кучу.

– Приятного аппетита! – бросил мужчина и отошел.

А Томми продолжил свои поиски, не обращая внимания на стаи мух, кишевшие вокруг воняющей кучи. Он подобрал горсть мелкой картошки и затолкал ее в карманы.

Салат-латук он бросил в рюкзачок.

Листья его увяли, но были еще влажными, может быть, немного липкими, как показалось ему: Томми заметил что-то поблескивавшее в листве и ярко сверкавшее на солнечном свете. Но в спешке не обратил на это особого внимания.

А внутри салата маленькие слизни по-прежнему оставались в плотном комке, удерживаемые вместе густой слизью, окружавшей их наподобие студенистого кокона.

Томми, набив в конце концов карманы и рюкзачок выброшенными фруктами и овощами, предоставил оставшуюся гниль мухам и осам, кишмя кишевшим вокруг, подобно волнующемуся облаку.

И вот уже торговцы и покупатели остались позади. Томми же высматривал ближайший пустой дверной проем, где можно будет насладиться своим пиршеством. Поблизости, помнил он, находился один магазинчик с заколоченными окнами. По ним кто-то разбрызгал из пульверизатора краску, и Томми мимоходом взглянул на росписи:

ЕСЛИ ТЭТЧЕР – ОТВЕТ, ТО НАСКОЛЬКО ЖЕ ГЛУПЫМ ДОЛЖЕН ТОГДА БЫТЬ ВОПРОС!

НА 99 ПРОЦЕНТОВ – ЛЮДИ ДЕРЬМО!

«А какие проблемы с оставшимся одним процентом?» – подумал Томми, усаживаясь в затемненном дверном проеме среди пожелтевших газет и брошенных пачек из-под сигарет. Он порылся в одной из них и обнаружил более или менее целую штучку «Мальборо». Да, денек у него выдался удачный! Ну, если не считать того, что ему нечем было зажечь сигарету. Томми сунул ее себе в нагрудный карман на будущее и занялся жратвой, которую добыл среди отбросов, и еще у него оставалось немного «Гиннесса» в разбитой бутылке.

Он жадно поглощал запасы, не обращая внимания на тухловатые запахи. Жратвой можно было набить брюхо, а все прочее не имело значения.

Томми запихнул в рот почти целый пучок салата-латука, целиком заглатывая его большие листья.

Внезапно он почувствовал какой-то отвратительный привкус. На миг Томми показалось, что его вот-вот стошнит. Его желудок скрутил спазм, когда что-то жирное и липкое коснулось гортани, прежде чем попасть в пищевод. Он провел языком вокруг рта и губ и выплюнул немного липкой жидкости, на вид напоминающей слизь. Кашлянул и плюнул снова, потом потянулся к бутылке «Гиннесса», опустошив ее одним продолжительным глотком в попытке смыть этот мерзкий привкус. Он отбросил прочь остатки салата и потер живот. Спустя минуту-другую привкус, похоже, исчез, и Томми поднялся на ноги, громко рыгнув еще разок. Это было, пожалуй, побольше того, что иной раз он имел во рту за целую неделю. Порывшись в кармане, Томми отыскал сигарету и поплелся в поисках огонька.

А солнце уже достигло зенита. Город по-прежнему изнемогал от безжалостной жары.

На ходу стянув с себя куртку, Томми наслаждался прикосновением солнечных лучей к своей коже.

Оставалось еще два часа до того, как у него начнутся боли.

Почти с неохотой, как бы не желая уступать своего господства на небесах, солнце опустилось ниже, и потемневшее небо возвестило о приближении вечера. Тучи над Лондоном, окрашенные пурпурно-малиновым цветом, пластами наслаивались друг на