Среда размножения - Шон Хатсон

Впрочем, в лондонском Вест-Энде улицы были яркими. Сияние тысяч электрических лампочек и нитей неоновых огней создавало искусственный, разноцветный свет, который озарял все, кроме разве самых темных уголков и проходов. Создавалось ощущение, что к этому часу люди оживились, многие отправились на поиски удовольствий, а иные – по делам. Вышли на улицы и полуночники.

Одни покупали, другие продавали.

Томми Прайс медленно двигался по Риджент-стрит, лицо его было бледным и невыразительным, одну руку он крепко прижал к животу.

Боль эта началась у него вскоре после трех часов дня. Поначалу он почувствовал легкое надоедливое недомогание, сосредоточившееся вокруг пупка, – этакое спазматическое раздражение, которое, как он надеялся, пройдет. Но теперь, спустя шесть часов, боль стала почти невыносимой, безжалостно вгрызаясь в него, пока Томми не почувствовал, что все его туловище и даже кишки пылают огнем. Он брел неровной походкой пьяницы и уже не один раз привлекал пристальные взгляды проходивших мимо полицейских. Но никто не остановил его, и он все гнал и гнал по улице, мимо магазинов, теперь уже закрытых, мимо людей, стоявших у выхода из станции метро «Пикадилли». Покупатели и продавцы…

Томми почти на ощупь двинулся через дорогу, едва избежав столкновения с мотоциклистом, и споткнулся о край тротуара на другой стороне, с трудом удержавшись на ногах. Несколько долгих минут он стоял спокойно, ощущая только мучительную боль, вцепившуюся в него стальной хваткой, которая усиливалась с каждой секундой. Он чувствовал приступ неистовой тошноты, терзавшей его тело. И все, что он мог сделать, – это блевануть. Он прислонился к окну оказавшегося рядом бара «Уимпи», глазея на группу молодых ребят, один из которых высунул язык при виде призрачного видения, смотревшего на него с улицы через стекло. Другой мальчишка засмеялся и показал на Томми, который шарахнулся в сторону, врезавшись в высокого юнца в куртке военного образца. Парень недовольно заворчал и толкнул Томми. Тот пошатнулся и упал.

Прохожие держались от него на почтительном расстоянии, хотя один или двое приостановились, чтобы посмотреть, когда он беспомощно корчился на тротуаре, ухватившись за живот.

Томми застонал, когда его пронзила новая волна боли, настолько сильная, что он едва не взвыл во весь голос. И на этот раз он не смог сдержаться. Его желудок охватил спазм, и дурно пахнущий поток блевотины хлынул изо рта на тротуар. Люди, остановившиеся поблизости, поспешили прочь. Две молоденькие девушки с отвращением засмеялись, но Томми не слышал, что они говорили, – как раз в тот миг его сотряс второй спазм, и новый поток жидкости отвратительного цвета хлынул из него, падая густыми комками на тротуар. Он попытался подняться. С его губ и подбородка свешивались вонючие полоски густой блевотины и слизи. Затуманенными от боли глазами он увидел темные прожилки в луже рвоты перед собой. Да и по горькому привкусу он различил, что это была кровь. Томми вытер рот, и дыхание перехватило у него в горле: он увидел темно-красную жидкость, поблескивавшую на тыльной стороне его ладони. При виде этого ему чуть вновь не стало плохо, но он взял себя в руки огромным усилием воли и попытался выпрямиться, однако боль раскаленными добела ножами пронзала его живот, пах и грудь. Он с усилием прошел еще несколько ярдов, а потом привалился к какой-то стене. Дыхание вырывалось из его груди с болью. Чей-то голос поблизости сказал, чтобы он шел дальше, и Томми увидел, что привалился прямо к стеклянному окошечку билетной кассы какого-то кинотеатра. Кассирша, невысокая худенькая женщина в сильных очках, еще разок прикрикнула, чтобы он проваливал, и Томми удалось это сделать, тем более что к нему уже спешил здоровенный привратник.

Когда он переходил дорогу, фигуры людей плыли перед ним, словно в горячечном бреду. Томми видел выражения их лиц, когда они глядели на него, на его куртку и брюки, загаженные блевотиной и кровью. Он видел их отвращение и недоумение. На некоторых лицах читалась даже веселость. Ему хотелось во весь голос воззвать к одному из них о помощи, но он понимал, что это было бы впустую, – чем же, на самом деле, они смогли бы помочь ему? Разве они в состоянии были снять ту боль, которую он испытывал? Остановить мучительную агонию, из-за которой он чувствовал, что его внутренности беспрестанно крутят узлом раскаленные докрасна пальцы? Ухватившись обеими руками за живот, Томми неверной походкой потрусил к Лестерской площади. По мере того как он приближался, огни Швейцарского центра маняще подмигивали ему. Около этого здания стояли деревянные скамейки. Может быть, если он сумеет добраться до одной из них и присесть…

Томми, собрав последние силы, подбежал к скамейкам, едва не рухнув на ближайшую. Он снова скрючился от боли, и слезы страдания полились по его грязным щекам. Позади него, вокруг уличного музыканта, игравшего на саксофоне, собралась небольшая толпа. Мягкая, успокаивающая мелодия плыла вверх, в теплый вечерний воздух, но ничем не могла облегчить боль, которую испытывал Томми. Он посидел еще немного, а потом рывком поднялся, проковыляв мимо немолодой парочки. Они стояли и смотрели ему вслед; он, спотыкаясь, побрел прочь через Лестер-сквер. Огни сияли на фасаде кинотеатра «Империя», ослепляя его. Там было множество юнцов, они сидели на стеночках, окружавших разнообразные маленькие деревца и кусты, которыми было усеяно забетонированное пространство. Кое-кто из пареньков безучастно следил за его неуверенным передвижением, когда Томми направился к общественному туалету.

На верхних ступеньках Томми замедлил ход и остановился – так недолго поскользнуться и покатиться вниз. Шаг за шагом он медленно спускался. Боль стала просто немыслимой. Ощущение было таким, словно все его туловище сжималось, а потом расширялось и вздувалось, вот-вот готовое лопнуть. Он ощущал, что снова подступает тошнота, этакой приливной волной боли. Томми знал, что ее не остановить. Последние несколько шагов он просто прокатился по ступенькам и распластался на мокром полу. Из уголка его рта тоненькой ленточкой сочилась кровь.

Мужчина, стоявший у настенного писсуара, с тревогой и удивлением обернулся. Он так торопился оказаться подальше от этого ужасающего привидения, что едва не обрызгался, заталкивая свой пенис в брюки. Он быстренько застегнул молнию, поморщился, так как в спешке зацепил волосок на лобке, и ринулся вверх по лестнице, оставив Томми распростертым на кафельных плитках.

Томми пополз в сторону кабинки, мучительно продвигаясь дюйм за дюймом. Нижняя часть его тела и грудь пылали от боли, кровь лилась на грязные плитки, расползаясь, словно