Бумажная империя 7. Финал - Сергей Жуков

была беременна тобой. И тогда он понял, что хочет такой же судьбы для своего ребёнка, не хочет заставлять его постоянно бегать. Ему удалось узнать, что люди императора не знают о Вере и ребёнке. Наша “игра в свадьбу” была правдоподобной и общество воспринимало именно меня её настоящим женихом.

— И он бросил её? — спросил я.

— Они поссорились, — ответил он. — И я готов поклясться, что Саша сделал это намеренно, чтобы порвать с ней и она не искала его. Это была их последняя ссора. Через три дня его не стало.

Он помолчал и продолжил:

— Вера сломалась. Отменила свадьбу, ушла из поместья Юсупова, разорвала все связи. Она угасала на глазах: не ела, не спала, почти не разговаривала.

— И тогда вы использовали приказы, — понял я.

Мечников сжал кулаки.

— Саша оставил их на крайний случай. Несколько записок, написанных его рукой. Приказы, способные стереть определённые воспоминания. Он написал их заранее, понимая, что может не выжить. Хотел защитить Веру от боли, от правды и от преследований Императора.

Его голос дрогнул:

— Я долго не решался. Но я видел, как она угасает, как жизнь покидает её глаза, и больше не мог этого выносить. Я любил её. И не мог смотреть, как она умирает при жизни из-за человека, которого больше нет.

Он поднял на меня взгляд:

— Я использовал приказы Саши и стёр ей память о нём. Обо всём: об их любви, об их встречах, о его имени. Для Веры он просто перестал существовать. Она помнила, что любила кого-то, помнила, что была счастлива, но ни лица, ни имени – ничего.

Тишина на кладбище стала невыносимой. Я стоял перед могилой отца и пытался осмыслить масштаб того, что услышал. Мечников стёр маме воспоминания. Не со зла, не из корысти – из любви. Из той самой любви, которая двадцать лет заставляла его молчать, терпеть и ждать, зная, что женщина рядом с ним счастлива только потому, что не помнит того, кого любила по-настоящему.

— А Нестеров? — спросил я. — Зачем было придумывать фальшивого отца?

— Страховка, — ответил Мечников. — Если бы у тебя проявился ментальный дар – кто-то неизбежно начал бы копать. Горшков предусмотрел и это, поэтому я отдал заранее подготовленный приказ одному знакомому менталисту – Нестерову. Если бы кто-то начал копать, то все бы следы вели к нему, а не к Горшковым.

— Он бы убил меня, если бы узнали — закончил я за него.

— Не задумываясь, — кивнул Мечников. — Как его отец убил твоего. Потому что ты – прямая угроза трону. Наследник старшей ветви, чьи права на корону весомее, чем у действующего Императора.

Я стоял неподвижно, глядя на скромное надгробие. Александр Николаевич Горшков, вернее Романов. Мой отец. Пилот, менталист, человек, который угнал вертолёт ради незнакомой девушки и погиб, защищая тех, кого любил.

— Император знает кто я? — спросил я.

И в этот момент из темноты за моей спиной раздался голос, от которого я невольно вздрогнул:

— Он не знает. Никто не знает.

Я резко обернулся. В нескольких шагах от нас, в тени старого клёна, стоял Григорий Меньшиков в сопровождении нескольких преображенцев.

Глава 9

Меньшиков стоял неподвижно. За его спиной, полукругом, замерли шестеро преображенцев. Оружие наготове, лица напряжённые. Они ждали приказа.

Но приказа не было.

Светлейший князь смотрел на меня, потом на Мечникова, потом на надгробие между нами. Я видел, как его глаза пробежали по имени на камне, по датам, по фотографии. И я видел, как что-то дрогнуло в его лице – едва заметно, на долю секунды, но этого хватило, чтобы понять: он слышал всё. Или почти всё.

— Григорий Александрович, — первым заговорил Мечников. Его голос был спокойным, почти будничным, словно их встреча на ночном кладбище у могилы тайного Романова была чем-то совершенно обыденным.

Меньшиков не ответил. Он стоял и молчал, и это молчание было страшнее любых слов. Потому что Григорий Меньшиков всегда знал, что сказать. Всегда. В любой ситуации, при любом раскладе у него была готовая фраза, холодный расчёт, выверенный ответ. А сейчас он молчал.

Преображенцы переглядывались. Они пришли сюда за беглым аристократом, а попали на сцену, смысл которой не могли понять. Их руки лежали на оружии, но никто не двигался. Все косились на Меньшикова, ожидая команды.

— Это правда? — наконец произнёс он. Голос был хриплым, непривычно тихим.

— Да, — ответил Мечников.

— Нет, — резко сказал Меньшиков. — Я спрашиваю не вас.

Он смотрел на меня. Прямо, в упор, тем самым тяжёлым взглядом, от которого хотелось отступить. Но я не отступил.

— Старшая ветвь, — произнёс он так тихо, что преображенцы за его спиной не могли расслышать. — Ты утверждаешь, что ты – потомок старшей ветви Романовых.

— Я ничего не утверждаю, — ответил я. — Мне только что об этом рассказали. У этой могилы.

Меньшиков сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Преображенцы напряглись, но он остановил их коротким жестом руки.

— Докажи, — сказал он.

— Что? — не понял я.

— Докажи, что ты тот, за кого тебя выдают, — его глаза сузились. — У императорской семьи есть родовой дар. Если ты действительно потомок Романовых, то покажи мне его здесь и сейчас.

Я замер. Внутри всё сжалось. Он требовал то, что я тщательно скрывал всё это время. Мой дар отдавать приказы через рукописные записки – тот самый дар, который считался исключительной привилегией императорского рода. Если я покажу его сейчас, пути назад не будет.

Мечников шагнул вперёд:

— Григорий, не надо. Это опасно для него. Он только что использовал…

Но Меньшиков грубо прервал его:

— Если это правда, то мне нужны доказательства. Не слова. Не истории. Не надгробия. Доказательства.

Я посмотрел на преображенцев за его спиной. Шестеро вооружённых солдат, каждый из которых получил приказ схватить меня. Если я сейчас использую дар на одном из них, Меньшиков всё увидит. Но если не использую – он прикажет арестовать меня и всё будет кончено. Для меня, для мамы, для всех.

Выбора не было.

Я достал из кармана блокнот и ручку. Быстро написал короткую фразу, вырвал лист и повернулся к ближайшему преображенцу. Тот инстинктивно вскинул оружие, но я лишь протянул ему записку.

— Прочитайте, — спокойно сказал я и поднял лист так,