Канун летнего солнцестояния - Джин Фукадзава

– И все-таки характер у них скверный. – Эльф остановился у двери и оглянулся в последний раз. – Да только он все равно на них не злится.

– Что?

– Лэнс. Он не злится на этих молодых людей. Так было всегда. Что бы они ни говорили или ни делали, он не обращал на них никакого внимания. Ему на них наплевать, и он ничего от них не ожидает. Другие это понимают, и это заставляет их ненавидеть его еще больше, но Лэнс этого не осознает.

– Потому что он тугодум.

– А вот ты на него зол. Но разве теперь у тебя не возникло ощущения, что ты можешь его простить?

Лицо Эда приняло обычное невинное и даже приветливое выражение. Ничего подозрительного. Его полупрозрачные светлые волосы падали на щеки, а взгляд фиолетовых глаз казался довольно нежным. Я на мгновение замялся, но затем осторожно заговорил:

– Не то чтобы я не могу его простить. Лэнс злится независимо от этого.

Эд приложил правую руку к груди, словно собираясь поклониться, и опустил голову. Видимо, эльф сдерживался, чтобы не рассмеяться, – он всегда улыбался, но я никогда не слышал его смеха.

– Понятно. В любом случае ты, вероятно, первый человек, который смог поссориться с Лэнсом. Мистеру Хайду не хотелось бы этого предсказывать, но его волнует только Лэнс… Вот, возьми. – Эд достал из нагрудного кармана кожаную визитницу и вытащил оттуда карточку, на которой значилось: «Лоуренс Хайд, управляющий британского Специального Бюро по предупреждению и сообщению об иллюзиях. Англия», а снизу был подписан номер телефона.

Я посмотрел на Эда, немного ошеломленный столь громкой должностью.

– Что это?

– Номер телефона, по которому можно позвонить мистеру Хайду или мне. Обычным анти-Фантазмам такое недоступно. Ну, всем, кроме Лэнса, но он исключение.

– А мне этот номер зачем?

– Затем, что этого захотел мистер Хайд. Если тебе интересно, спроси у него сам. Думаю, к летнему солнцестоянию мы встретимся снова.

У меня было смутное чувство, что я беру на себя какую-то серьезную ответственность, поэтому мне не хотелось ее принимать, но и отказаться я не мог. Эд благоухал розами.

– Если будет что сказать о Лэнсе, свяжись с нами. Я не говорю, что за ним нужно следить, но если случится что-то, что вызовет у тебя дружеское беспокойство…

– Я понял.

– Лэнсу ничего не говори, пока сам не спросит. Джону и Люси тоже.

Я кивнул и почувствовал гладкую поверхность визитки на кончиках пальцев. Уберу в ящик стола, чтобы никто не увидел. Надеюсь, мне никогда не придется ею воспользоваться…

– Было вкусно. Хорошего дня.

С этими словами Эд, как обычно, сел в свой «роллс-ройс» и уехал.

Я знал, что не получу от Лэнса ответа на сообщение.

«А вот ты на него зол. Но разве теперь у тебя не возникло ощущения, что ты можешь его простить?»

Это не мне нужно его прощать, а ему меня. И похоже, Лэнс на данный момент был не намерен этого делать.

Когда я проснулся на следующее утро после разговора о Мисибе, его уже не было. Видимо, ушел, чтобы не видеться со мной. Это понятно. У таких, как он, за злостью всегда прячется обида. Я хотел разобраться с этим побыстрее, но Лэнс вернулся позже обычного – ночью.

– Извини, что не рассказал про Аю, – повинился я. – Просто не мог подобрать время.

Юноша сидел на диване и гладил Ханпэна, лежащего на спине. Он угрюмо взглянул на меня, затем быстро перевел взгляд обратно на пса и ровным, почти механичесским тоном произнес:

– Тебе не нужно извиняться. Я сам виноват, что не проверил все как надо. Не надо было тебе во всем доверять. Теперь я буду осторожнее.

– И поэтому ты злишься.

Лэнс перестал гладить Ханпэна, встал, прижал подбородок к груди и с подозрением посмотрел на меня.

– Я не злюсь. С чего бы вдруг?

Я подумал, что вот поэтому-то у него и не было друзей, но промолчал, ведь на этом бы все и закончилось.

– Спокойной ночи, – произнес он, обращаясь к Пэну.

Видимо, ужинать он не хотел. Мне не хотелось останавливать Лэнса, когда он направился в свою комнату. Люди, которые отказываются признавать, что они злятся, так же раздражают, как и пьяные, которые настаивают на том, что они трезвы.

Через несколько минут Лэнс вышел из комнаты, пробормотал что-то по-японски и рухнул рядом с Ханпэном, который невинно лизнул его в щеку. Когда я небрежно погладил собаку, у меня возникло такое чувство, будто с начала летних каникул не произошло ничего хорошего. У меня заболела голова.

С момента нашей ссоры прошло уже пять дней, а мы все так же были в тупике. Лэнс упрям, словно латимерия – единственный вид рыб своего семейства, который дожил до наших дней.

«В любом случае ты, вероятно, первый человек, который смог поссориться с Лэнсом».

Я глубоко вздохнул, вспомнив слова Эда. Кажется, даже трехлетние дети уже умеют обижаться. Живя с Лэнсом, я понял, что быть человеком – значит не просто быть умным.

С тех пор он начал завтракать сам. Несмотря на утреннюю слабость, он кое-как просыпался и с бледным лицом ел свои помидоры с чаем. Иногда даже хлеб. А вот к моим блюдам даже не притрагивался. Потом, полусонный, он выходил из дома, а по возвращении играл с Ханпэном и снова шел в свою комнату. И так каждый день. На обед он, скорее всего, ел вяленое мясо и хлеб. Даже странники полвека назад питались, скорее всего, лучше.

Даже если я заговаривал с ним, он отвечал вяло, и весь наш разговор состоял из обмена ничего не значащими репликами. Я хоть и ленивый, да и ссориться не люблю, но не такой прям уж и добряк, чтобы на коленях вымаливать у него прощение. У меня не хватает сил постоянно заботиться о нем и клещами вытягивать слова. Я просто представил, что делю дом с совершенно незнакомым, тихим и недружелюбным человеком, и оставил его в покое.

Самым неприятным было то, что он перестал нормально есть. Я купил достаточно ингредиентов на двоих. Более того, в свободное время я планировал готовить что-нибудь эдакое. В итоге я решил заморозить все, что смогу, – вот чему научила меня эта ссора.

Только больше я ничего не понимаю.

Я лежал на диване, поглаживая Ханпэна, и смотрел в потолок.

Все еще существует где-то в качестве призрака. Мари приложила к письму осколок, чтобы сказать нам об этом.

Где