Луна в тумане - Генри Лайон Олди

class="p1">— Долговые обязательства, — объяснил Суга, багровый от стыда. — Дела шли скверно, я влез в долги. Со мной должны были расплатиться несколько знатных самураев, заложивших свой рис под кредит, выданный им. Это покрыло бы мой долг перед правительственными складами, но самураи тянут с выплатой. Что, если они вообще откажутся платить?

— Подай жалобу, — дал совет Исиба. Похоже, он разбирался в делах такого рода. — Должников вызовут в Высшее судебное присутствие.

— И что? Им напомнят о долге чести и накажут домашним арестом.

— Могут и ссылкой пригрозить.

— Могут. Но пока суд да дело… Срок на носу, а мне не расплатиться при обычных обстоятельствах. Вот я и подумал…

Он шмыгнул носом.

— Я его отговаривал, — вздохнул дедушка. — А он ни в какую! Я же, как вам известно…

— Подчиняетесь старшему в семье, — закончил я.

— Да, — дедушка вздохнул ещё раз, горше горького.

— А если, — я замялся, — старший прикажет вам снять печать?

Улыбка дедушки Тацуи резала острей бритвы:

— Вы имеете в виду, что будет, если я получу приказ покончить с собой? Такой приказ, какой отдаёт господин верному самураю?

— Да, — твёрдо ответил я. — Хорошо, вы не самурай, и всё же… Вот вам велят снять печать или, к примеру, выйти наружу в солнечный день. Вы подчинитесь?

Я чуть не откусил свой бойкий язык. Снять печать — ещё ладно, это освобождение. Для дедушки — от опостылевшего существования; для тех невинных душ, что заточены в нём — от цепей и решёток. Но сгореть под солнцем? Что это значит для пленённых душ? Они освободятся с гибелью Тацуи — или сгорят вместе с ним?!

Я искал ответ, как монетку, обронённую ночью, и не находил его.

— Нет, я не подчинюсь, — прервал мои терзания попрыгунчик. — Кто бы ни отдал приказ, я откажу в повиновении. Вы верно заметили, я не самурай. И дело даже не в этом. Я не в состоянии добровольно — или по приказу — наложить на себя руки. Это исключено.

И он, демонстрируя загробное чувство юмора, потряс передо мной своими вытянутыми руками.

— Такой приказ невыполним, Рэйден-сан. Я могу только не сопротивляться, если это сделает кто-нибудь другой. Но я благодарен вам за стремление помочь ничтожному мертвецу.

Кто-нибудь другой, подумал я. Вот уж спасибо!

— Но можно ли вас… э-э…

— Вы хотите сказать, можно ли меня убить?

— Можно ли вас освободить, — я обошёлся двусмысленным оборотом, — не снимая печати?

Тут и начался театр во всей красе. Ну, вы знаете, со мной такое бывает.

* * *

Сцена затемнена, редкие фонари выхватывают из мрака контуры актёров, детали их внешности и костюмов. Все лица раскрашены гримом Кабуки, кроме дедушки Тацуи, который носит маску Но.

Рэйден (повышая голос):

Чем убивают кён-си?

Как убивают кён-си?

Есть ли способ, помимо печати?

Дедушка Тацуя:

Надо взять семь семян унаби,

семь игл лекаря

или семь медных гвоздей.

Если приколоть семена мне на спину

на путях движения Ци,

в семи особых точках,

покойник обретёт покой.

Рэйден делает жест в сторону Суги Такуми.

Рэйден:

Семь игл в семи точках?

Не вы ли говорили мне об этом?

Целитель Наката, сказали вы,

моя спина, сказали вы,

семь лечебных игл в семь важнейших точек.

О, я помню!

Вы что, труп, малопочтенный Суга?

Что за лекарь вас лечил?

Впрочем, вы умолчали про семена,

чудесные семена унаби.

Суга:

Умоляю о прощении, бью челом!

Соврал я про лекаря,

испугался, не знал, что сказать.

Вспомнил про дедушку, про семена унаби,

вот и объявил вам сдуру:

семь игл, семь точек!

Простите негодного!

Рэйден (задумчиво):

Семена надо взять,

иглы надо вонзить,

надо знать, куда их вонзить,

вонзивший иглы станет убийцей.

О, закон будды Амиды!

Чем ещё убивают кён-си?

Как ещё убивают кён-си?

Есть ли способ, помимо семян и печати?

Дедушка Тацуя:

Возьмите шёлковый шнурок,

тройной шнурок из драгоценного шёлка,

купленного в Ханчжоу.

Сделайте отвар из чернил, что черней ночи,

добавьте кровь курицы, не знавшей петуха,

и пепел от сожжённого амулета —

не печати, о нет! —

другого амулета, чья тайна мне известна.

Пропитайте шнурок отваром,

дайте высохнуть,

возьмите в руки.

Меня можно удавить таким шнурком,

повесить на нём,

и покойник обретёт покой.

Рэйден:

Шнурок надо купить,

отвар надо сварить,

амулет надо сжечь,

вас надо повесить.

Повесивший вас станет убийцей.

О, закон будды Амиды!

(делает круг по сцене)

Чем ещё убивают кён-си?

Как ещё убивают кён-си?

Есть ли способ, помимо шнурка, семян и печати?

Дедушка Тацуя:

Меч из персикового дерева,

вырезанный умелым резчиком,

или неумелым резчиком,

или кем угодно.

Ударьте меня таким мечом,

вонзите его в меня,

рубите и вонзайте до тех пор,

пока покойник не обретёт покой!

Рэйден:

О ужас, ужас, великий ужас!

Мои руки дрожат, ноги подкашиваются,

все члены охватила слабость!

Что я наделал,

нет, что я чуть не наделал!

Кисточка для туши,

сделанная из персикового дерева,

в футляре из той же древесины,

подарок гейши Момоко.

Я вонзил её в вас, словно кинжал,

вонзил раз и два,

и вы отшатнулись, схватились за раны!

Если бы я ударил ещё раз,

если бы я бил и бил,

я бы стал убийцей,

попал прямиком в ад,

и меня терзали бы демоны преисподней!

Но что ваши души,

пять ваших собственных душ,

четыре невинных и одна виноватая?

О нет, они бы не перешли в моё тело!

Должно быть, они остались бы в вас,

Тацуя-сан,

в дважды мертвеце,