Восхождение Морна. Том 11 - Сергей Леонидович Орлов

статьям. Дорогие заведения на главной площади я отмёл сразу: там останавливаются приезжие с деньгами, а деньги в этом городе есть у тех, кто ездит ко двору и может знать наследницу в лицо. Совсем дешёвые тоже не годились — ни горячей воды, ни замка на двери, зато клопы и общая комната на десять человек.

А это была как раз золотая середина: чисто, сытно, вода горячая, комнаты запираются, — и при этом никого не смущают до зубов вооружённые люди, голубь ростом с человека и кот.

Во дворе пахло сеном, жареным луком и лошадьми. Мальчишка-конюх волок к колоде ведро, у дальней стены двое возчиков резались в кости на перевёрнутой бочке, и ещё трое сидели на крыльце с кружками, лениво поглядывая, кого там принесло.

Хозяин вышел нам навстречу. Грузный мужик лет пятидесяти, в переднике, с полотенцем через плечо и стаканом в руке, который он протирал на ходу, не глядя. Спина у него была прямая, плечи развёрнуты, и стоял он посреди своего двора так, будто под ногами не утоптанная земля, а плац. На левой кисти не хватало двух пальцев.

Отставной военный. Лет двадцать выслуги, потом выходное пособие и вот это заведение.

Прекрасно. У отставного служаки в трактире не воруют, не режут по пьяни и не селят четверых в комнату на двоих, потому что порядок такой человек понимает не как правило, а как единственно возможное устройство мира.

Разглядывал он нас без радушия, зато подробно, как принимают на склад чужой груз: оружие, химеры, отдельной строкой Себастьян. Ничего из перечисленного его не удивило и не обрадовало.

Потом его пристальный взгляд дошёл до Вики, скользнул дальше и тут… вернулся обратно.

Стакан в его руке перестал вращаться. Полотенце сползло с плеча в пыль, и хозяин этого не заметил, хотя такие люди замечают у себя во дворе даже упавшую щепку. Он просто стоял и смотрел, и по лицу было видно всю работу, которая шла у него внутри: человек вытаскивал откуда-то из старой памяти лицо, прикладывал его к тому, что видел перед собой, и получал ответ, которого во дворе дешёвого трактира быть не могло никак.

Он набрал воздуха, чтобы что-то сказать. Не сказал. Шагнул было вперёд, будто собирался придержать ей стремя, и остановился на середине шага, вспомнив, кто он вообще такой.

Трактирщик потянулся поставить стакан на перила, но рука прошла мимо края, и стакан упал в песок. Звук был негромкий, а обернулись на него все.

— Ваше Высочество, — сказал он и опустился на одно колено, тяжело, всем весом, как опускается человек, которому это движение когда-то вбили намертво. — Большая честь принимать вас.

Твою же мать. Хана нашей конспирации.

Глава 7

Старая рана

Я огляделся.

Мальчишка-конюх стоял с ведром на весу, и вода из него текла прямо ему на башмаки. Возчики у бочки одновременно развернулись, начисто позабыв про игру в кости. А один из тех троих, что сидели на крыльце, громко икнул и так и остался сидеть с кружкой на полпути ко рту.

Да уж… делать вид, что ничего не произошло уже не получится.

И ладно слова, большая часть могла их и не расслышать. Но как хозяин «Серебряного молота» опускается на колено посреди собственного двора, видел каждый, кто тут стоял. К вечеру об этом будут знать в соседних дворах, а к утру — по всему городу. И все будут знать, что здесь остановился кто-то важный.

Можно было бы, конечно, списать всё на меня: мол удивился человек, увидев у себя во дворе сына Великого Дома, вот и не устоял на ногах. Версия так себе, но со стороны сошла бы, если бы не одно но: он настолько подчёркнуто встал на колено именно перед Викой, что тут и слепой бы понял, кому кланяются.

Значит, надо было придумывать что-нибудь другое. И делать это быстро.

Я спрыгнул с коня и подхватил его под локоть.

— Ну куда же вы. Куда вы в такую жару.

Весил он изрядно и вставал тяжелее, чем опускался: левую ногу подтянул отдельно, уже помогая себе рукой.

«Фёдор Ильич Стужев, хозяин трактира „Серебряный молот“. Дар: предчувствие Ранг D. Состояние: потрясение (77%), стыд (11%), готовность (8%). Скрытая информация: двадцать один год в Императорской гвардии, отставка по ранению; помнит в лицо всякого, кого видел хоть раз в жизни: за это и брали».

Двадцать один год в охране, и держали его там именно за память на лица. Ещё и странный дар «предчувствие». Замечательно просто. То есть человек, которого я сейчас буду убеждать, что он обознался, знает не хуже меня, что он в принципе не может никого перепутать.

Ну и ладно. Раз служил в Императорской гвардии, значит быстро соображает что к чему.

— На солнце перегрелись, — сказал я громко, так, чтобы слышал весь двор. — Второй день печёт, у нас в дороге двое так же вот, идут и разговаривают неизвестно с кем. Вы приглядитесь как следует. Это госпожа Соколова, дознаватель Серого Приказа. Вы, наверное, её с кем-то перепутали?

Фёдор Ильич поднял на меня глаза, и мне сразу стало ясно, что объяснять ничего не придётся. В Имперской гвардии учат не только запоминать лица. Там ещё учат вовремя их забывать.

Он выпрямился, поправил передник и посмотрел на Вику ещё раз — медленно и добросовестно, показывая всем окружающим, что вот теперь смотрит по-настоящему, а до этого только глянул. И мотнул головой.

— Простите, госпожа. — Голос у него сел. — Жара с утра, вот и повело. Извините старого дурака.

— Воды хозяину! — гаркнул я в сторону мальчишки с ведром, и тот от неожиданности чуть не грохнулся на месте. — И табурет какой-нибудь принесите!

Мальчишка притащил ковш, один из мужиков с крыльца — табурет из-под навеса. Табурет Фёдор Ильич взял, но садиться не стал: поставил перед собой и оперся на него обеими руками. А вот воду выпил всю, обеими руками и до дна, потому что человеку, которого напекло, полагается хотеть пить. Хотел он её примерно так же, как я.

Фёдор Ильич отдал мальчишке пустой ковш и повернулся к людям.

— Обознался, — сказал он.

Сказал он это громко, тем служебным голосом, каким тут, надо полагать, не первый год объявляют, что заведение закрывается и пора расходиться.

— Принял барышню за Ольгу Кирилловну. Уже лет пятнадцать, как её нет, а лицо всё стоит перед глазами.