Восхождение Морна. Том 11 - Сергей Леонидович Орлов

Дело это было нехитрое, потому что половина строк повторялась изо дня в день. Сначала стройка — посмотреть, как всё продвигается. Затем лавка и разбор счетов и трат вместе с Игнатом. После обеда тренировка. А вечером, отужинав, она шла к Наде: помочь разгрести дела в лавке и заморозить те ингредиенты, которые к утру без неё бы пропали.

На учёбу она к этому времени откровенно забила и вины за собой не чувствовала. Ну вот чему, объективно, Сечинская Академия может научить аристократку? Там до второго курса включительно дают азы, грамоту да счёт, лишь бы выпустить человека хоть немного грамотным.

Ходить туда стоило разве что ради боевых и магических тренировок, но и это Серафима получала дома. Уезжая, Артём оставил каждому из ближних лист с пометками, что и как тренировать. Её лист был исписан с обеих сторон, и написано там было вовсе не про боевые связки, а про самые скучные вещи.

К примеру: «Каждое утро бегай час. Сначала полчаса ровным, спокойным темпом, а потом десять ускорений шагов по сто, и после каждого иди шагом, пока дыхание не восстановится. Я смотрел твои бои: к середине ты стоишь и не можешь отдышаться, хотя магического резерва в тебе ещё половина. Любой способный маг сразу подметит эту деталь и быстро тебя вымотает».

Тут он был прав, и это было обидно.

Или: «Перестань вкладывать всю силу в первую атаку. Ты делаешь несколько мощных ударов, а потом остаёшься беззащитной, и любой середнячок тебя после этого дорежет. Учись контролировать лёд на более низкой мощности, но долго, минут по десять-двадцать, чтобы к концу боя у тебя ещё что-то оставалось».

Дальше шли упражнения под каждый из этих пунктов, расписанные по дням недели, с указанием, сколько подходов делать и от чего отталкиваться, если станет тяжело. Отдельно — разбор трёх её последних спаррингов: где она открылась, где ударила не так как надо, где ошиблась с выбором позиции.

А последней строкой, дважды подчёркнутой: «Выкладываться до конца, пока руки не трясутся, можно только через день. В перерыве мышцы и дар восстанавливаются, и именно тогда ты становишься сильнее. Если будешь так пахать каждый день, через месяц будешь слабее, чем сейчас. Так что давай без фанатизма».

В первый раз Серафима дочитала лист и разозлилась. Она криомант из рода Озёровых, её учили лучшие наставники с шести лет, а Артём велел ей возвращаться к азам, как будто она девчонка с улицы, которую взяли в ученики позавчера.

Но всё-таки она решила прислушаться к Морну и стала делать всё, что там написано. И уже на четвёртый день она держала ледяную стену на счёт до семидесяти, хотя раньше её хватало до сорока. После этого лист лёг у неё на столе рядом со списком дел, и каждое утро она заглядывала в оба.

Она скучала по Артёму. По его нагловатой ухмылке, по лицу, с которым он встречал любую новость, будто знал о ней заранее. В нём была уверенность в себе и в своих силах, к которой тянуло всех вокруг, и Серафима тут исключением не была. Но сильнее всего её держало другое: он в неё верил. Так в Серафиму верил только он один.

В его комнату Серафима перебралась сразу после отъезда отряда: большая часть дел была в этом районе, и таскаться сюда из Академии каждое утро было бы попросту глупо. Так она себе это и объяснила, хотя настоящая причина была в другом. Здесь она спала намного лучше, чем у себя. Здесь оставались его вещи и его запах, и оттого ей и работалось, и жилось намного легче.

Она отложила список, поднялась из-за стола и увидела на подоконнике кувшин. Вода в нём была схвачена сверху коркой льда, хотя печь топили с вечера и в комнате стояло тепло. Значит, лёд был её, и сделала она его сама, не заметив, — так у неё бывало всегда, когда она думала о чём-то дольше, чем следует. Серафима подержала над кувшином ладонь, пока лёд не растаял, и вернула его на прежнее место.

Потом она забрала волосы наверх, открывая уши. Ещё год назад она бы так не вышла даже к родственникам: всю жизнь её учили, что острые уши — то, что нужно прятать, и три года в Академии она носила волосы распущенными. Но Артём разучил её комплексовать по этому поводу. Просто сказал однажды, что прятать уши глупо, потому что они красивые, — и в тот же вечер она первый раз вышла к людям с забранными волосами.

Снизу, с тренировочной площадки, слышался голос Данилы. Он вёл разминку и считал вслух, спокойно и громко, а молодые повторяли за ним вразнобой и каждый раз путались на двенадцатом счёте. Серафима спустилась, прошла через площадку, не останавливаясь, и вышла на улицу.

Заморозки стояли вторую неделю. Дорогу по утрам прихватывало инеем, а палую листву сметали к стенам. Раньше в Сечи такого не водилось: улицы города особо не убирали, и до весны все ходили по чёрной каше из снега и грязи. Теперь в этом районе за уборкой следили каждое утро, потому что Артём нанял для этого людей и платил им из своего кармана — он считал, что там, где он живёт и торгует, должны быть чистота и порядок.

Изменились не только улицы. Кузнец из угловой мастерской выкатывал бочку, увидел Серафиму и разогнулся.

— Доброго утра, госпожа Озёрова.

Полгода назад тот же кузнец при виде неё переходил на другую сторону улицы.

Дальше по улице, возле лавки старьёвщика, стояли двое ходоков и спорили. Один говорил, что до конца холодов за ворота соваться нечего, второй отвечал, что на холоде как раз спокойнее — монстры не так активны, и что пустым он домой в третий раз не вернётся. Серафима шла мимо, и оба разом замолчали и выпрямились, будто их поймали за чем-то стыдным.

— Госпожа Озёрова, — сказал который постарше и стянул шапку. — Дозвольте спросить. Заявки на страховку сегодня принимают?

— Принимают, — ответила Серафима. — Как обычно, с девяти. Все вопросы к Степану.

— Благодарствую.

Оба поклонились и вернулись к спору, только уже вполголоса, и до неё донеслось, что раз работает, то и думать нечего. Полгода назад эти двое смотрели бы ей вслед и обсуждали остроухую, а шапку снял бы разве