Восхождение Морна. Том 11 - Сергей Леонидович Орлов

Я не удержался и прошёлся по нему Оценкой.

Момент был идеальный: человек стоит спокойно, никуда не торопится, ничего от меня не ждёт и вдобавок сам только что заговорил о своём даре — лучше условий для работы не придумаешь.

К тому же мне и правда стоило потренироваться.

В последнее время я слишком часто использовал огонь Морнов и запустил всё остальное. А магическая практика должна быть всесторонней, потому что иначе в один прекрасный момент выясняется, что у тебя есть один удар на все случаи жизни, и весь твой боевой опыт сводится к вопросу, не придумали ли против этого удара контрприём.

Первый слой Оценки я снял ещё во дворе, так что теперь оставалось только потянуться глубже.

По телу трактирщика шла сетка каналов. Справа они светились ровно и полно, от плеча до самой стопы, а слева свет шёл вполовину слабее, будто где-то посередине пути его пережали. И ниже этого пережима, в левом бедре, лежало тёмное плотное пятно размером с кулак.

«Стужев Фёдор Ильич. Дар: предчувствие, ранг D. Каналы: повреждены по левой стороне, проводимость ниже половины. Инородное вещество: левое бедро, отравляющий состав неизвестного происхождения, состояние — покой. Удерживающая оболочка: истончена. Прогноз при разрыве: смерть в течение часа».

Вот оно как…

Значит, никакая это не старая рана. В ноге у него лежала отрава, запечатанная в тонкий пузырь, и все эти годы она давила на каналы. Сила по левой стороне шла вполсилы, поэтому и дар работал вполсилы.

Сам он об этом, разумеется, не знал и был уверен, что просто стареет, как стареет всякий человек, которому перевалило за пятьдесят.

Но хуже тут другое. Пузырь явно истончился и мог лопнуть в любой момент. Что естественно приведёт к гибели трактирщика, так как ему вряд ли успеют оказать квалифицированную помощь.

— Фёдор Ильич, сядьте, — сказал я.

Он непонимающе на меня посмотрел.

— Так это, господин, я на ногах шестой десяток. Мне и стоять хорошо.

— Я не спрашиваю, удобно вам или нет. Сядьте.

Он всё ещё колебался и покосился на Вику.

— Выполняйте, — сказала она.

Возражать он больше не стал и опустился на сундук, что стоял в коридоре у стены.

— С вашей раной всё намного сложнее, чем вам объяснили. Как вы её получили?

Он опять покосился на Вику, будто спрашивал разрешения говорить при постороннем.

— Да говорите уже, — она всё ещё не понимала, что происходит, но моё состояние считала быстро. — Не до секретности сейчас.

Мужик вздохнул.

— Так это на покушении, на отца вашего. Меня стрелой достали, странная была стрела: сквозь все амулеты прошла, будто их и не было. Рану мне тогда прямо во дворе залатали, наскоро, и сказали подойти после, потому что раненых в тот день было столько, что лекари попросту не справлялись. Ну а после я показался гвардейскому лекарю. Он посмотрел и сказал, что кость срослась, а хромота останется до конца жизни, и с этим уже ничего не поделаешь.

Тут уже пришёл мой черёд вздыхать.

Вот так, из-за низкой квалификации, нехватки времени или обыкновенной лени, человек не просто прохромал двадцать лет своей жизни, так ещё и мог умереть в любой момент.

Надо будет сказать Серафиме, чтобы внимательно следила за работой целителей в нашей будущей клинике. Несчастных случаев и халатности полностью, конечно, не избежать, это я понимал прекрасно, но нужно было свести их к минимуму.

— Дар ваш работает плохо, потому что недополучает магической энергии. А недополучает он её как раз из-за этой вот раны, — я указал на место ранения. — Я вижу причину и, скорее всего, смогу помочь. Но прежде чем я туда полезу, мне надо знать, с чем именно я работаю. Расскажите про свой дар. Как он работает?

Он молчал столько времени, что я успел решить, будто он мне попросту не поверил и сейчас начнёт вежливо отказываться.

— Да что там рассказывать, дар у меня самый простой, — сказал он. — Я чувствую, что вещь скоро подведёт. Будущего мне никто не показывает, а вот это — пожалуйста. Я знаю, какая бочка потечёт, ещё до того, как из неё капнуло. Знаю, какое мясо к утру испортится, хотя с виду оно совершенно свежее и любой это подтвердит. Знаю, какая ступенька треснет. У меня поэтому и лестница не скрипит, госпожа: я меняю доски заранее, как только почувствую, что скоро придёт их время.

А я-то записал это в аккуратность хозяина. Впрочем, одно другому не мешает.

— С людьми так же?

— С людьми похуже, но тоже работает. Я чувствую минут за десять, кто в зале первым полезет драться. Чувствую, кто уйдёт не заплатив, ещё когда он садится и делает заказ. Только дар мой работает вблизи: пока человек рядом, я его чувствую, а на другом конце дома уже ничего. И беды он не называет. Просто помечает мне человека — вот от этого жди неприятностей, — а каких именно неприятностей и что там у него на уме, я додумываю сам. Тут мне жизненный опыт помогает.

Я молча слушал, прикидывая, что можно сделать с его раной. Нужен был лекарь, причём хороший, а хороший лекарь в чужом городе — это имя, адрес и разговоры. За такую работу он возьмёт дорого и запомнит всех, кого при этом видел. Это было ровно то внимание, которого мы избегаем.

Но и оставлять старика с таким вот ранением мне совесть не позволяет. Он ведь действительно может умереть в любой момент. Сядет вечером считать выручку, и всё — конец.

Пу-пу-пу… как непросто-то.

— Господин…

Из мыслей меня вытянул голос трактирщика. Он смотрел мимо меня, вдоль коридора, и на лице у него было то самое выражение, с каким прислушиваются к звуку, который слышат только они.

— Я и сейчас чувствую. Вот прямо сейчас.

Он поднялся с сундука и показал на одну из комнат, которые нам отвели.

— Там кто-то есть. И этот кто-то явно не желает вам добра.

Интерлюдия

Ближние…

Уже четвёртый день подряд утро у Серафимы шло по одному и тому же сценарию. Сперва подъём в самую рань, потом разминка и обход — проверить, поднялись ли ребята. Потом завтрак: яичница